Смеркалось

Смеркалось. Сверчки воспевали оперу неустанно, и где-то вдали лягушки заводили свою увертюру к ночи. Флора вокруг аккомпанировала их песням, напоминая оркестр. Покачивающиеся на ветру ветки липы — скрипка; камыши, касаясь друг друга, воссоздавали звон треугольника; журчание воды было ничем иным, как игрой на фортепиано; а свист ветра можно было принять за игру на флейте. Ветер этот, правда, холодный, пробирающий до костей, печальный. Подобную связку из нот не сможет произвести даже истинный колдун мелодий, ведь таким искусным композитором может выступать исключительно природа, находящаяся в вечернем покое. Этот вечер своими розовыми и оранжевыми облаками провозглашал одиночество и тоску, — настолько он был прекрасен. Красота и одиночество по иронии судьбы всегда находятся где-то рядышком друг с другом, как две сестрички-близняшки, которых не составит труда спутать. Вот и скрылось солнце за пушистым хвойным роем. Луна осталась одна и с тоской глядела на землю. Способна ли она слушать вечерний оркестр? Навряд ли до неё доходит хотя бы толика звука — печально. Вполне вероятно, что слушает она только болтовню мерцающих звёзд, которые одна за другой появляются на сиреневом небосводе. Она встречает звёзды, смотря наверх и напрягая шею. Только отвести взгляд не может — всё ей хочется знать, любопытной Микасе. Неохотно и быстро хлопает глазами, боится пропустить падающую звезду. Заветное желание давно вертится на языке, да только вслух произносить его нельзя, а то обидятся на неё ещё — дети, внуки. Не понять им её стремлений, — и правильно, совсем юные ещё. Пусть лучше занимаются собой: работают в Марлии банкирами и юристами, учатся и растут. Нечего им делать в старом родительском доме в горах, высвободились — и хорошо. А уже давно немолодые выходцы из давно расформированного Разведкорпуса пусть остаются — Микаса и Леви. Супруга и супруг Аккерманы. Микаса любит вспоминать, как муж ей сделал предложение. Они уже тогда жили вместе, и юная Микаса даже не замечала, как всё медленно шло к тому самому моменту, когда Леви за ужином выплюнет: «Выходи за меня». От волнения он даже не проглотил чай, которым пытался запить свою тревогу. Поперхнулся, чуть не задохнулся. Микаса занервничала, поспешила к нему, заметалась вокруг, не зная, чем помочь. Потом она смеялась, а он фыркал. Потом она дала свое согласие, а он протянул кольцо. Потом уже оба узнали, что предложения обычно делаются в обратной последовательности. Бросили всё: однушку на Парадизе, службу в альянсе. Уехали в горы, как мечтала Микаса: не воевать, а жить в горах, как когда-то жила она со своими мамой и папой. Сыграли свадьбу в местной деревушке. Были танцы, играла музыка, лилось вино. Дочка появилась год спустя. Ещё два года спустя родился мальчик. Крепкие ребятишки, подстать своим родителям. Вечно носились в саду, убегали в лес и возвращались с сыпью на руках — постоянно тянуло их схватить что-нибудь ядовитое. Леви ругался, Микаса лечила маленькие ладошки поцелуями и мазями. Через несколько дней история повторялась. Микаса с детьми выбиралась к полю, где они бегали, катались по траве, громко смеялись и смотрели на сюжеты, разворачивающиеся на небосводе, — облака имели привычку разыгрывать спектакли. Леви безбожно ворчал, нагоняя их. Но недолго, неохотно присоединялся к ним и ложился на траву. Тут же был завален детьми, которые душили отца своими крепкими объятиями. Он кряхтел и ёрзал, но вскоре сдавался, позволяя обнимать себя не только сыну и дочке, но и жене. Дети быстро выросли, уехали учиться в престижную консерваторию в Марлийской империи. Телефонной связи в доме у Аккерманов не было, поэтому раз в месяц они получали письма и читали их у камина, обнимая друг друга. От гордости Микаса не скупилась проронить слезу, Леви по привычке целовал её мокрые солёные веки. Ещё несколько лет спустя появилась новость о рождении первого внука. Жизнь неслась смерчем, сыпалась из рук песком. Первые седые волосинки так пугали супругов Аккерманов, а когда сединой покрылись все локоны до самых кончиков, смирились. Морщины, родинки, сухая кожа… — Ты самая красивая, — шепчет Леви, наблюдая за Микасой. Утро. За окном щебечут воробьи, солнце будит пыль. Леви тянет руку, чтобы поправить прядку, что щекочет супруге щёку. Она смеется, тянется и нежно целует в нос обветренными губами. Внезапно вспоминает замашки своей юности и заодно мягко ловит зубами кончик носа. Леви морщится, его до сих пор забавляет привычка Микасы таким образом выражать свою любовь. Притягивает к себе за плечи, обнимает и предлагает поспать ещё. Супруга соглашается — некуда им спешить больше. Ленивые утренние подъемы, пикники у озера, работа в саду. Один день похож на предыдущий, но Микаса любит Леви с каждым новым прожитым днем всё сильнее и сильнее, — и это взаимно. — Я бы с тобой встретил тысячи рассветов и проводил тысячи закатов в разных мирах, чтобы выбрать, где тебе понравится больше всего, и остаться там навсегда, — однажды признался Леви. Микаса посмотрела на него, похлопала глазами и разревелась, подобно той самой отроковице, которая служила в Разведкорпусе. Леви растерялся, заметался. А она его крепко обняла, прижала к себе. И продолжала плакать. Долго-долго. Придя в себя наконец, смогла признаться в том, что ничего подобного ещё никогда ни от кого не слышала. Микаса была счастлива в тот момент влюбиться в Леви снова. Воспоминания проносятся калейдоскопом, они обрывистые, нечеткие, но главное — счастливые. Микаса улыбается звёздам, они сверкают ей в ответ. Всё они видели, обо всем им известно, они хранят её память и обещают сохранить навсегда. Микаса благодарна их великодушию, и одна из звёзд всё же падает. Только вот Микаса за этим не успевает уследить — маленькая звёздочка попала в её очи и преобразовалась скупой слезинкой, что хранила в себе больше радости, нежели печали. Микаса слышит шаги и оборачивается на звук хрустящей травы. — Микаса, чего на холоде стоишь? — спрашивает Леви, подходя к ней и держась за трость. В свободной руке у него шаль, которую он кладёт на плечи супруги, подходя ближе. Та в благодарность кивает. Обнимает себя, наклоняется к Леви, чтобы коснуться губами его лба. Ветер поднимается, а лунный свет морочит ей голову, потому как Микаса видит перед собой капитана в том возрасте, когда она в него влюбилась, ещё тогда, в разведке. Ещё тогда, когда не было ни единого седого волоска. Ещё тогда, когда Леви имел привычку хмуриться, смотря ей в глаза. Сколько лет прошло с тех пор — Микаса сбилась со счёта. Луна скрывается за облаком, прежний Леви возвращается, и супруга выдыхает с облегчением. — Пошли домой, я чайник поставил, — говорит супруг, протягивая сухую ладонь. Микаса соглашается и доверяет ему свою совсем тощую и высохшую ладошку, но кожей чувствует лишь тепло и мягкость, как и всегда.