Еще одно наше лето

Лето у любимой бабушки где-то в небольшом городке, в двухэтажном домике недалеко от речки и круглосуточного магазинчика? Какая обыденность, какое клише, какой сюр. Именно так сердито думали, вероятно, они оба, когда в первый раз ехали из своих шумных больших городов в префектуру Осака. Чуя всем своим видом показывал степень высочайшего негодования, пинал тонкими ножками с кучей ссадин водительское кресло (впрочем, будучи при этом успешно проигнорированным) и отказывался есть. Мама только хихикала и все равно передавала пачку мармеладок обиженному жизнью сынишке. Тот, конечно же, не отказывался. Но жевал очень-очень сердито, словно делая огромное одолжение. Дазай вел себя почти аналогично. То есть мрачно и молча валялся на том же заднем сидении, перегнувшись под немыслимым углом через ремень безопасности, не отвечая ни на какие вопросы и обиженно сдувая со лба уже слегка отросшие волосы. В его руках была очередная книжка со сказками, а в глазах — полное и совершенное разочарование в жизни. Он весь учебный год планировал, как проведет каникулы дома в обнимку с телевизором и вредной едой, а теперь… Судьба так несправедлива! Главный вывод? Это лето начиналось отвратительно. — Привет, мамуля, папа! — мать Чуи, высокая стройная женщина, будто сошедшая с обложки модного журнала, бросилась в объятия родных людей, едва не сшибая родителей с ног. Грудной, радостный смех известил кое-как выползающих из машины мальчишек о присутствии бабушки, и настроение упало еще ниже. Нет, бабуля у них отличная, учитывая, что крайний раз они ее видели года два или три назад… — Ох, как я по вам скучала! — родители Дазая подошли, отец поклонился, мать налетела с объятиями. В общем, все те же типичные сцены встречи, не менее типичные разговоры: как вы, как ребята, как работа, коллеги, друзья, здоровье; все это сопровождалось вытаскиванием из багажников сумок и легкими, профилактическими пинками в адрес откровенно медливших мальчишек. Лишь когда эта сумбурная процессия дошла до кухни и все расселись за столом, наступило время знакомиться. Чуя представился, отчаянно засмущавшись от количества внимания в свою сторону, чем вызвал умиленные смешки. Он был в школьной форме, и матроска делала его очень симпатичным. Как и рыжие вьющиеся кудряшки по обеим сторонам лица, выглядевшие удивительно гармонично, несмотря на свой цвет. Дазай, сидевший в довольно теплый день в толстовке и джинсах, пробормотал свое имя, поправив бинты на правом глазу. Послышались шутки про пиратов, от которых у мальчика очевидно свело зубы — так его достали эти разговоры, из раза в раз, из года в год одни и те же. Маленький Накахара, как ни пытался, не мог справиться с любопытством, а потому удивленно сверлил взглядом тощую фигурку напротив. Впрочем, Осаму, впервые видевший такой цвет волос и глаз, взгляд тоже никуда не отводил. Матери хихикали, бабушка ухмылялась, подкладывая ребятам еще немного риса. А потом внуков торжественно сбагрили на второй этаж; бабуля, не переставая довольно причитать и обнимать их худые, по-мальчишески угловатые плечи, показала им спальное место, стол, ванную комнату и объяснила, как открыть калитку и выйти на улицу. Первые два пункта значились под примечанием: «Это для вас двоих!», то есть только для совместного пользования, что радости не прибавляло. — Я-я Чуя! — когда спустя десять минут ленивого и бессмысленного разбора рюкзачков тишина стала совсем невыносимой, попытался завязать диалог Накахара-кун. Но продолжить ему не дали, флегматично прервав: — Я знаю. И ты мое имя знаешь, зачем тогда говоришь это? — Дазай криво улыбнулся, мол, таких глупцов я еще не встречал. Чуя понял, что выражал Осаму всем своим видом. Побагровел. — Придурок! — зло фыркнул рыжеволосый юнец и отвернулся. Осаму зло сощурил глаза. — Это ты кого придурком назвал, ведьма? — он угрожающе поднялся с пола и сжал кулаки. Чуя скрестил на груди руки, поворачиваясь к оппоненту с самым мужественным видом. — Тебя! С тобой пытаются познакомиться, а ты сидишь и выпендриваешься, как девчонка! Рыбья башка, вот ты кто! — Ах ты… А ну иди сюда, языкастый! — Чт… О-отпусти! — У них точно все хорошо? — с тревогой заметила Дазай-сан, сидящая ближе всех к лестнице. Разговоры за столом смокли. Со второго этажа отчетливо послышались крики и рыдания. — Что они учудили?! — взрослые вмиг оказались наверху, замирая перед открывшейся картиной баталии: Чуя, красный и в плане щек, и в плане крови, сочившейся из небольшой царапины на щеке, избивал Дазая рюкзаком. Тот, зареванный не хуже Накахары, держал в руках огромную линейку, случайно попавшуюся под руку. — Молодые люди! Мальчики замерли. Увидели взрослых. Хором провизжали: «Это все он!». — Ой, и нашли вы проблем на мою голову… — вздохнула бабушка, спукающаяся вниз за аптечкой. Родители несчастных драчунов не ответили, так как утешали несчастных жертв обоюдного насилия и слушали их прерывающуюся, сбивчивую речь о том, какой второй плохой. И не переставали смеяться, заслуживая тем самым обиженных всхлипов и тычков. Когда раны были обработаны, а главные участники процесса — успокоены, оказалось, что в наказание обоих оставили без вкусного домашнего торта. Это было больнее, чем получить линейкой в бок, а портфелем — по голове. И потому больше в течение оставшегося дня мальчики не заговаривали друг с другом совсем. Лишь хмуро поглядывали временами на вынужденного соседа, но ничего не говорили. Это лето точно начиналось отвратительно.

***

— Чуя! Чу-у-у-уя! Чуя, блин! Ну Чуя! Спишь, что ли?! — наконец, рыжая голова возмущенно высунулась из окна и спросила, зачем так орать. Кейске, довольно улыбаясь своими не совсем целыми зубами, громко ответил: — Идем! Гулять! В город! — Меня не пустят! — прокричал в ответ Чуя и исчез из оконного проема. Спустя пару минут калитка заскрипела, и оттуда выглянул Накахара. Он был немножко потрепанный и растерянный, на руках — новые ссадины, причем одна из них была такой глубокой, что ее багровый оттенок не мог не напугать. Вроде бы просто: кошка поцарапала или поранился где! Но у Дазая была аллергия на животных, а на вчерашней прогулке Чуя ни на какие острые предметы не натыкался, поэтому… — Вы опять подрались?! — Кейске почти провизжал это, вообще не понимая, как два столь непохожих человека с такой ненавистью друг к другу оказались в одном доме. Еще и будучи при этом родственниками. В принципе, все ребята с улицы давно уже знали, что Дазай и Чуя — злейшие враги, что ни один день у них не проходит без драк, ссор и громких скандалов, что бабушка уже на стены лезет от этих двоих. Огонь и вода, небо и земля? Вот они и есть. Только хуже. Если Осаму был мрачным, спокойным и не по годам умным, то Чуя — светлым, радостным, очень-очень энергичным, вспыльчивым и по временам нещадно тупил, вызывая смешки у друзей. Первый из дома почти не выходил, смотря бесконечные научные передачи по старому телевизору и читая залпом бабушкину библиотеку со словарем. Второй целыми днями гонял по улице, умудряясь заводить друзей везде и всюду. Неудивительно, что такая несхожесть в характерах порождала подобные взаимодействия. Хотя… Даже так, их вражда — это уже слишком! — Если я скажу, что он первый начал, ты же не поверишь? — отчаянно пробормотал Чуя, и Кейске расстроенно хмыкнул. А он уже приготовился пойти в тот огромный торговый центр, где были игровые автоматы, много-много, всяких разных!.. — Чуя! — донеслось из дома, и Накахара, виновато, исподлобья взглянув на друга, ушел в дом. Спустя пару минут раздались крики, и Кейске, оставшийся из интереса ждать у ворот и надеящийся на лучшее, посерел от страха. Еще через некоторое время калитка распахнулась вновь. Из ворот выполз злой, как черт, Чуя с новой царапиной на щеке, и Дазай, одетый удивительно тепло для жаркой летней погоды. — Э-э… — Осаму пожал плечами и отвернулся, а Чуя, пробормотав «Мы пошли» стоящей за воротами бабушке, схватил Кейске за руку и потащил его, ничего не понимающего, прочь. Дазай… Пошел следом. Ого. Ничего себе… В принципе, так улица и познакомилась с Дазаем, которого доселе видели лишь пару раз из окна и слышали очень часто во время драк с Чуей. В спортивных и подвижных играх сотоварищем он был никудышным: ленивый, постоянно ловящий лицом мяч, не умеющий толком его кидать. Еще и слабый, вдобавок. Но зато в зале игровых автоматов ему равных не было: он обыграл всех по очереди без особого труда, а потом, когда настал черед Чуи, разбил его в пух и прах за несколько десятков секунд. То, насколько был зол Накахара в этот момент, словами описать очень сложно. Кейске, растерянно смотрящий на их шумную громкую ругань в игровом зале, пообещал себе никогда больше не гулять с этими двумя — себе дороже. Уже вечером, когда настало время отхода ко сну, Чуя раздраженно вытирал непрошенные слезы горечи и сердито перекладывал свои тетради с места на место. Поражение было слишком унизительным. Руки, оцарапанные Дазаем в драке, противно ныли и злили еще больше. Когда в комнате появился Осаму, нагло потушивший ночник (хотя он прекрасно видел, что Чуя не закончил с бумажками!) и улегшийся на футон, Накахара не стал церемониться. Он просто отнял у противного брата свое одеяло и ушел в другой угол комнаты, к креслу. Главной проблемой дома бабушки было именно отсутствие достаточного количества спальных мест. Жилище совсем небольшое, и комната мальчишек, узкая и длинная, служила разом и кладовкой, и гардеробом, и спальне. Бабушка с дедушкой спала внизу, на кровати, на диван их не могла пустить, потому что боялась, что кто-нибудь, спящий там, упадет — мебель не раскладывалась — и в итоге оставался большой футон на втором этаже, где вполне могли поместиться два взрослых мужика и который между собой так и не сумели поделить два маленьких хрупких мальчика. — Чуя, вернись назад. Куда ты ушел? — ответа не последовало. Только шелест одеяла и тихий, еле слышный хлюп носом. Дазай вздохнул, мол, опять с тобой возиться, поднялся и подошел к креслу. Оно тоже не раскладывалось и было большим и мягким, на его подлокотниках вечно лежали какие-то вещи, но спать на нем все равно жутко неудобно. Утром спину не разогнешь. — Чуя, пойдем назад. А если бабушка придет? — Уйди. — пробормотали из-под одеяла. А потом сверкнула пятка, коварно попавшая в место прямо под коленкой несчастного Осаму. Тот тихо-тихо взвыл. Это было очень больно! — Ах ты крыса… Аргх… Ну и пожалуйста! Ну и спи один! Дебил! — и Дазай сердито ушел к футону, заматываясь в свое одеяло и всячески игнорируя противного соседа. Хватило его… Ненадолго. Как только возня из угла комнаты прекратилась, Осаму встал еще раз. И, отчаянно краснея и ненавидя себя за такое нелепое поведение, подошел к креслу, чтобы тихо-тихо стащить Чую сперва на пол, прям в одеяле, чтобы, волоча его по ковру, довезти Накахару до футона. Они так и не нашли общий язык. Но две вещи Дазай о Чуе знал точно. Первая: он очень сильный, потому что от его ударов хочется выблевать по временам свою печень. Вторая: он спит очень крепко, и Дазай, проворачивающий подобный фокус уже четвертый раз за две недели, все еще не был пойман с поличным. Он удобненько пристроил мальчика рядом, так, чтобы было удобно закинуть свои длинные худые ноги, и прикрыл глаза. Глаз. Второй все еще не восстановился после травмы, поэтому повязку снимет Осаму очень нескоро. Стало тепло и уютно, особенно когда во сне Накахара повернулся и ткнулся лицом куда-то в районе чужой футболки. И вообще… Чуя — тупой, шумный, и противный. И дерется слишком хорошо, с ним даже не поговоришь и не поспоришь! Именно так думал Дазай, когда со второго этажа молча наблюдал за отъездом семьи Накахар. К сожалению, Чуе из-за каких-то там проблем взрослых пришлось уехать раньше, и оставшиеся пять дней Осаму должен был разделить с бабушкой, телевизором и небольшим огородом. А еще этот Чуя идиот, каких поискать. Потому что оставить свою любимую тетрадь забытой на столе — высшее проявление тупости. И испачкать кофту парадную вареньем — тоже глупо! И неважно, что это из-за толкнувшего его Осаму! И вообще, в Средние века таких рыжих, как он, на кострах сжигали! А еще… Еще… — Привет! О… Эй, а Чуя… — Кейске не успел договорить. Дазай, напряженно выглядывавший из калитки, расслабился. И хмуро буркнул, перебив знакомого: — Он уехал. Вчера вечером. — О… — парнишка выглядел расстроенным. — Ладно. А ты выйдешь погулять? Мы пойдем на речку. Тут недалеко! — Я… — и Кейске неожиданно увидел страшную растерянность в глазу Дазая. Недоуменно склонил голову набок. — Я-я… Н-нет. Я должен бабушке помочь. Пока. — Если что — выходи, мы всегда будем тебе рады! И хотя Кейске не видел этого — он не мог смотреть сквозь металл ворот — но Дазай почти пять минут стоял около калитки и пялился в никуда. Ему было очень-очень неловко и непривычно. И страшно. И кто тут еще дебил… Дазай друзей вообще не имел. Ни одного. В школе его сторонились из-за бинтов и мрачного, вызывающего поведения, поэтому он и не выходил гулять на улицу у бабушки. Не умел толком общаться с ребятами и страшно завидовал Чуе, который в любую погоду заливисто смеялся и несся навстречу приключениям с новыми знакомыми. Да и… Одному на втором этаже было скучно. Дазай смотрел на пустое место на футоне рядом с собой и сердито сдувал со лба еще больше отросшие волосы. Одному мультики смотреть неинтересно, кушать — противно, читать — муторно, и вообще ему все опостылело резко и сильно. Дазаю было одиноко и скучно. Он… Скучал. Потому что Накахара, этот комок агрессии, все еще оставался его единственным другом! Чуя — дурак!

***

Прошел год. Бабушка перекрасила волосы, ей очень подошел этот темный, отливающий красным цвет. Дедушка схуднул, и теперь его не было дома почти целый день: устроился на работу, а оставшееся время посвящал заботам о старенькой, но добротной тачке в гараже. Кейске потерял еще пару зубов, зато старые уже отросли. Мальчишки приехали в разное время, и Дазай, если честно, просто умаялся ждать те два дня, что не было Чуи. Он пересмотрел кучу каналов, отыскал в нескончаемой библиотеке книги, которые ему были интересны, наелся до отвала и даже соизволил помочь бабуле по дому. Мама, наблюдавшая эту картину маслом, задыхалась от смеха и возмущения: уж ей-то было известно, как сильно Осаму ненавидел любую работу, связанную с домом и уборкой. Мальчик не отвечал. Только хмуро поджал губы, недолюбливая Чую еще больше. Потому что стойкая ассоциация бабушкиного дома с нелюбимым родственником и его вопиющее отсутствие раздражали! Но это не помешало ему скатиться кубарем с лестницы, когда знакомая машина припарковалась перед домом и приветливо посигналила. Накахары выползли из машины, и знакомая низенькая фигурка с клочком рыжих волос превратилась в настоящий бальзам на душу. Чуя вообще не изменился за целый год. Такой же тощий, небольшой, вот только на лице написано отчаяние и желание никуда не ехать. При виде Осаму Чуя раздраженно поджал губы. — Ну что вы встали, как неродные? — боже, мамы, эти удивительные существа, способные испортить что угодно: Акико подтолкнула Осаму, Озаки — своего маленького Накахару, и парням не осталось ничего, кроме как врезаться друг в друга и ойкнуть. Это вроде как «обняться». Ну и мерзость! — Лица повеселее, давайте, разгружаемся и пойдем ужинать! — Придурок. — Чуя раздосадовано отпихнул Осаму. Тот, повинуясь порыву насолить, пнул коленом уходящего Накахару по заднице. Раздался крик. — Ты совсем?! — Дурак. — с улыбкой парировал Осаму. А потом… — А я теперь выше! Громкий, надрывный рык, полный отчаяния и усталости, Дазай, специально склонившийся над братом пониже, чтобы показать свое преимущество, будет помнить всю жизнь. И еще как минимум неделю он же будет ойкать и охать каждый раз, когда плечо, столкнувшееся с капотом машины после «удара возмездия», соприкоснется с любым предметом в доме. Это лето начиналось не менее отвратительно.

***

— Бабуля, я в город! — Чуя ловко натянул кроссовки, не развязывая шнурки, и схватил свою черную сумку. Раньше ему было немного неловко ее носить, мол, такое только девчонки таскают. Но пацаны, с которыми он общался, скорее завидовали удобному и симпатичному на вид аксессуару, и теперь Накахара с гордость перекидывал ремешок через плечо и шел гулять. — Ты с Кейске-куном? — Да! — Будьте аккуратны! Можешь встретить дедушку после работы, если еще будете в городе! — Хоро… — Я с ними! — Дазай, тварь этакая, сбежал со второго этажа одним махом (жаль, не упал головой вперед, комната бы досталась одному Чуе) и весело начал обуваться. Накахара растерялся от такой наглости. Он застыл, глядя на Осаму, как на мировое зло, но возразить не мог. Они вчера и так очень сильно подрались за ужином, и то, что их вообще отпустили погулять — настоящее чудо. — Конечно! — радостно согласилась бабушка, радуясь предстоящей тишине, которой ей так не хватало крайние дни. Дазай пакостно захихикал, Чуя глухо взвыл. — Купите еще молока. Вот деньги. Ну все, идите! — Пока-а-а! И стоило только им отойти на приличное расстояние от дома, туда, где бабушка не могла услышать их визгов… — Какого хрена?! — Чуя, знавший, что их разница в росте была не такой уж и большой, отвесил Осаму подзатыльник. — Я тебя даже не звал! — А меня не надо звать, я сам прихожу! — Дазай в отместку толкнул Накахару, и тот упал на траву. Раздался крик: ладонь мальчишки наткнулась на острый камень. Все обошлось без крови и порезов, но словесные перепалки вышли на новый уровень. Кейске, темноволосый парнишка с узким разрезом очей и пристальным взглядом, ставший куда серьезнее, чем года назад, тяжко вздохнул. Стоявшая рядом Аки-чан хихикнула, не сводя глаз с Осаму. Еще пара ребят, которые жили вообще на другой улице, начали делать ставки, кто победит. Лидировал явно Накахара, буквально сидевший на противнике и украшающий его лицо новыми следами ударов, но Дазай умудрился перехватить обе руки, и драка зашла в тупик. — Идиоты, мы долго вас ждать будем?! — Кейске от души пнул Дазая в бок и дал крепкого леща Чуе. Те тут же перестали собачиться, обиженно взглянув на друга. — Идемте! Иначе вообще никуда не успеем! — Да-а-а-а… — и все-таки Дазай успел шлепнуть Чую по заднице, а он — стащить с чужой руки повязки, и теперь Аки-чан, все еще хихикая, шла рядом с расстроенным Осаму, пытавшимся перевязать предплечья заново. Прогулка вышла замечательной. Ребята, представляя, какой будет крик, если Накахара опять начнет проигрывать в зале автоматов, отмели это место как возможный пункт посещения. Пошли в торговый центр, потом — в городской парк, где скормили огромную булку Кейске уткам и рыбам. Дазай не удержался и толкнул Чую, и тот теперь, отчаянно смущаясь, шел по улице без футболки. Он упал так, что шорты почти не намокли, потому что ноги остались на берегу. А вот от противной влажной кофты пришлось отказаться. Ее повесили на дерево неподалеку, пока решили отдохнуть на скамейке. Потом — небольшая кофейня, где ребята, по сути, спустили все свои карманные деньги. Кроме того, число детей получилось неравноценным для одного обеденного места, а столики двигать было неловко: разделились на четверых и двоих. Поэтому Чуя уплетал свое пирожное, сидя напротив Осаму, а тот пил черный кофе (!) без сахара (изверг!!!). И очень, очень хотел попробовать чужое угощение, но попросить не давала гордость. — Эй, ходячая мерзость! — Чуя позвал его, «как полагается», и Дазай сердито поджал губы. — Я не мерзость, я… М?! — ложка с кусочком восхитительно мягкого бисквита больно стукнулась об зубы. Чуя, неожиданно краснея, пододвинул остатки сладости Осаму. — На, угощайся. — Ты же туда плюнул? — забирая тарелку, не преминул поддеть брата Дазай. — Целых двадцать раз, чтобы ты наверняка сдох. — То есть, ты признаешь, что являешься мерзкой змеей с ядовитой слюной? — Чуя, побагровев, начал вставать, и только вмешательство бдительного Кейске спасло Осаму от скорой смерти. А жаль… Вечером ребята, уставшие, шли на свою улицу и говорили о всяком. Аки собиралась переводиться в престижную гимназию, близнецы Минако и Кёто могли переехать на Окинаву, но пока данная возможность была под вопросом. Чуя собирался вступить в спортивный клуб, но не определился, в какой, и Дазай заметил, что футбола для гномов еще не придумали. Получил по самое не хочу кулаком в печень. И поделился тем, что, вероятно, он может и не приехать в следующем году, потому что мамин отпуск наверняка выпадет на время его каникул. По крайней мере, именно об этом были все разговоры. — Чуя, — Кейске осторожно отвел лучшего друга в сторону от остальных, не замечая, что их уход был замечен Дазаем. — Это… Пошли на скамейку? — Угу. — Накахара-кун, прекрасно знавший, о чем спросит Кейске, мигом стал мрачным, раздосадованным и раздраженным. Они прошли чуть дальше, к дому почтенной Кумико, очень странной, но доброй пожилой женщины, и сели на небольшую скамеечку перед ним. Вздохнули. — Ну так… — Как ты вообще узнал, что они не твои родители? — Кейске открыл рюкзачок, достал и распаковал мармеладки. Чуя опустил голову. — На меня отец кричал за то, что я в школе очень сильно подрался. Я тебе, когда звонил, рассказывал. И он выкрикнул, мол, нашли беду на свою голову, вечно от детей проблемы, особенно когда они чужие. Я сперва не понял, а потом дошло, что в комнате стало тихо, и… — голубые глаза заполонили слезы. Кейске ободряюще приобнял друга за плечи. — Ну, ну, не плачь. Все будет хорошо. Тш-ш-ш-ш. Они все равно тебя очень любят, ты это знаешь. — М-мне так страшно… — и Чуя, дав себе немножко свободы, крепко обнял друга и зарыдал. Кейске знал, что это случилось буквально за два месяца до их с Осаму приезда сюда, и рана все еще болела, выматывая и изводя. Всхлипывая, Накахара жаловался на ситуацию, на родителей, на тупого Дазая, на лето, вообще на все, но больше всего — на себя. Боялся, что родители пожалели о его усыновлении, что он и так не похож ни на кого, как белая ворона со своей внешностью, а тут такое… Дазай, стоявший за деревьями рядом и бесстыдно подслушивающий, поджал губы. Вчера они с Чуей подрались, потому что, улучив минутку за ужином, Осаму назвал его приемышем. Теперь за свои слова было не просто стыдно, а прям отвратительно мерзко. С одной стороны, Дазай ничего не знал об этой ситуации, а с другой… Уже поздно-поздно вечером, когда Чуя, почти переставший расстраиваться, уселся в кресло, Дазай вспомнил прошлое лето, незадолго до отъезда. Тогда он стащил Накахару на футон, а утром получил от него люлей, причем сильных: его раскрыли, ведь Чуя точно помнил, что засыпал не там. Стало смешно. И Осаму, помня свой почти гениальный план, неожиданно приперся с одеялом к Чуе и показал на их общую кровать. — Идем спать. — М-м-м. — Я стащил дедушкин ноутбук, мы можем посмотреть фильм. — Правда?! — Чуя аж подскочил на месте, а Дазай почувствовал себя богом. Самодовольно кивнул, и Накахара, поколебавшись пару секунд, спрыгнул с кресла и побежал к футону. Осаму не соврал. Уже спустя пару минут они шарились по интернету в поисках интересного фильма, и хвала небесам, что Дазай мог писать и понимать по-английски, умело что-то вводя и бацая по клавишам с видом профессионального программиста. Чуя языки на дух не переносил. — Давай его! — Ну дава-а-ай… Хм. Хм! А может, ужастик лучше? — Нет! — Чуя мгновенно посерел. Дазай мерзко ухмыльнулся. — Что, страшно? — Н-нет! И вообще, уже началось, молчи! — Осаму захихикал. А потом… — Т-ты чего д-делаешь?! — Кейске тебя обнимал, я тоже хочу. — и пусть на лице ребят почти ничего не отразилось после этих слов, внутри них клокотала целая мешанина из чувств. Чуя, поняв, что могли означать слова Осаму, робко спросил: — Ты слышал? — Ты дурак. — Чуя нахмурился. Дазай, переложив руку поудобнее, пояснил. — Конечно же они тебя любят. И никогда не жалели, что взяли из приюта. Ты… Красивый, очень дружелюбный. Да, кулаками машешь, как обезьяна, но… — Комплименты — это явно не твое. — Чуя скептически фыркнул, Дазай обиженно поджал губы. А потом, спустя пару минут, Накахара, уже положивший голову на подушку для удобства, смущенно пробормотал. — Спасибо. Дазай ничего не ответил. Только улыбнулся и исполнил свою маленькую мечту спустя минут десять: запустил пальцы в чужие локоны, зная, что уснувший Чуя больше в эту ночь не просыпается. Это лето кончалось… Чуть лучше, чем предыдущее.

***

Они снова увиделись только через два года. Когда им исполнилось по девять лет, Чуя не приехал из-за какой-то жуткой страшной болезни. Бабушка вечером по большому секрету рассказала, что этот маленький негодяй сломал себе руку за неделю до поездки, и его в наказание никуда не пустили. Дазай не расстроился. Почти. Вроде бы все было то же самое, все та же компания, с которой он все-таки смог подружиться, те же интересные и не очень передачи по телику, дедушкин ноутбук, который теперь можно было брать, не спрашивая — но без Чуи как-то не то. Вообще не то. На следующий год не приехал уже Осаму. Отпуск матери пришелся, как и обещал Дазай, на каникулы, но дали его родительнице намного позже. Теперь чего-то этакого у бабушки не хватало уже Чуе. Он был смертельно рад видеть и Кейске, еще более серьезного и мрачного, и Аки, которая начала вытягиваться и подсела на какие-то музыкальные группы, доставая своим увлечением всю улицу. И даже близнецов Минако и Кёте, умудрившихся заглянуть на недельку с Окинавы, загорелых, спортивных и очень-очень мерзких в своем стремлении выглядеть совершенно одинаково, путая окружающих. Днем Чуя играл, веселился, носился, как угорелый и постоянно попадал в какие-то передряги. А вечером или ночью, лежа на футоне, бессознательно шарил рукой по пустому месту рядом. Странно, но это чувство тоски и одиночества накрывало его только тут. Чуя целый год мог жить и не вспоминать про брата, а у бабушки… И это лето, когда им наступило одиннадцать, тоже началось так себе. Они выросли. Не только в плане роста (Дазай, скотина, куда он так вытянулся?!), но и в плане мировоззрения и знаний о жизни. Теперь шуточки стали уходить в завуалированные, и вместе с тем довольно очевидные намеки на нечто взрослое и запрещенное. Теперь Чуя бил куда сильнее, потому что три года в пяти спортивных секциях по очереди сделали свое дело. Теперь Дазай мог растоптать кого угодно за пару слов, так как его эрудированность и коварность не знали границ. Их характеры превратились в нечто совершенно невыносимое и неудобоваримое для окружающих: из мрачного затворника Осаму преобразовался в душу любой компании, которая разыгрывала драму на пустом месте и доставала всех и вся; Чуя из-за собственных проблем в школе, дома и в секции стал вспыльчивым, легко раздражимым и очень, очень обидчивым. А еще подозрительным и вечно недовольным. Кейске, уже который год игравший роль их няньки, всерьез задумывался о возможности приема успокоительных. Они просто хотели поиграть в мяч на площадке у школы, а теперь Дазай, сверкая ослепительной улыбкой, словесно унижал несчастных детей, трясшихся в приступе злости и рыданий, а Чуя уже точными ударами сбивал кого-то на землю. — Эти идиоты хоть одно лето могут провести спокойно… — Кейске вздохнул и начал подходить ближе. Аки хмыкнула. — Надеюсь, вопрос был риторический. — Ладно, ладно, все! — Чуя, отмутузивший одного соперника и принявшийся за второго, остановился. Худощавый прыщавый пацан, валяющийся на земле и придавленный гнетом веса и гнева Накахары, замахал руками в примиряющем жесте. — Давайте просто поиграем вместе! — Так и надо было сразу. — Кейске помог встать сначала Чуе, потом парнишке. — Вы явно не на тех напали, когда начали качать права. — Да я уж вижу… — недовольно пробормотал школьник. А потом неожиданно протянул свою руку вперед еще раз под удивленные взгляды окружающих. — Такао. — Кейске. — юноша усмехнулся и пожал чужую ладонь. — Чуя. — Накахара показал, мол, руки в грязи, руку давать не буду. Такао понимающе кивнул и начал рыться в рюкзаке в поисках влажных салфеток. — А это Осаму. — Но вообще Дазай. — поправил названный, куда больше любящий свою фамилию, чем имя. Причиной могла быть хотя бы тупая шутка Накахары «Осаму-сосаму». Тц. — А вы… — Такао вопросительно приподнял бровь. Парни практически синхронно закатили глаза. — Они братья. Не родные, можете выдохнуть. — Кейске, на самом деле, очень нравилась эта игра. Каждый раз, когда они знакомились своей компанией с кем-то новым, он обязательно указывал на родство этих двоих. А когда чужие челюсти звонко стукались об пол — добавлял коронную фразу: «Не родные, можете выдохнуть». Реакция была такой, потому что двух более непохожих людей еще надо поискать. Такао и его компания оказались приятными людьми. Прогулки увеличились и по времени, и по количеству участников. Теперь почти каждый вечер они в полном составе собирались на площадке и играли то в мяч, то в догонялки, то еще в какие-то подвижные игры. Удивительным было то, что даже здесь соперничество Дазая и Чуи находило свою стезю: если водой был кто-то из них, то остальные могли даже не бегать и не напрягаться, потому что эти двое никого вокруг не замечали. — Жарища… — Кейске согласно кивнул и стащил вслед за Накахарой футболку. — Это просто ужас. И мы еще в теньке… — Чуя отпил еще немного воды, с сожалением понимая, что она кончается. Придется идти за новой. Осаму, даже не сидевший, а лежавший рядом, глухо простонал. Ему ребята, на самом деле, сочувствовали больше всего. Он, помимо одежды, таскал еще и бинты, которые, кстати, даже Чуя не мог толком объяснить. На предложение снять кофту тоже Дазай не отреагировал. Такао, ходивший за водой, приземлился рядом с Минато и Аято. — Да… А Аки сегодня будет? — Кейске с Чуей промычали, мол, фиг знает. Аки резво сдружилась с Киеко, еще одной девочкой в их компании, и теперь они зависали вместе почти постоянно. — Вообще, тупой вопрос, но… Ей же Дазай нравится? Чуя подавился водой, Осаму заржал, отхватив носком кроссовки по плечу от брата, Кейске вздохнул. — Так заметно? — Такао улыбнулся. — Да она же только на него смотрит. Тут бы и слепой понял. — раздались смешки. На самом деле, правда была на стороне Такао: чувства Аки действительно давно уже не были секретом. — А ты, Дазай? Тебе она нравится? — Не-а. — Осаму оторвал лицо от покрытия площадки и положил сложенные руки под подбородок. — Я в целом девчонок не очень люблю. — А чего так? — Не знаю. — поморщился Осаму. А затем спросил: — А чего спрашиваешь, Такао? Боишься, что уведут раньше твоего? Теперь поперхнулся водой сам Такао, а Чуя пакостно ухмыльнулся. И эта сторона межличностных отношений тоже не была секретом: ворчливому Такао нравилась вся такая летящая и задумчивая Аки. Дазай получил еще один пинок, но уже не от Накахары. — А вы вообще с кем-нибудь встречались? — Минато, пухлый, но очень приятный в общении человек и крайне надежный товарищ в игре, задал вопрос, который тут же заставил парней или покраснеть, или побледнеть. — Нет… — Не-а. — Нет. — Было дело. — отстраненно заметил Кейске, и ошарашенное молчание воцарилось на площадке. Стал слышен стрекот цикад. — Э-э-э?! — вот уж от кого такого точно не ждали! Этот мрачный и серьезный чурбан, который только и делал, что разнимал Чую и Дазаем и закатывал глаза?! Даже Осаму удивился, едва не подавившись воздухом. Накахара так вообще выпал из реальности. Уж он-то, больше всех общавшийся с Кейске, такого точно не ждал… — Когда успел?! — Кейске поморщился. — Зимой мне признались в любви, и я не стал отказывать. А перед летом у нее какие-то тараканы вылезли, она сказала, что все кончено, и уехала отдыхать. — А чего случилось? — Аято, долговязый и довольно молчаливый друг Такао, вздохнул. — Не знаю… — А вы целовались? — и тут… Боже, сколько лет его знает Чуя? Пять точно? И он первый, первый раз в жизни видит смущенного Кейске! Офигеть! Дазай, поняв, что дело приобретает интересный поворот, сел и внимательно начал смотреть. — К-конечно нет, я-я не… — Ты покраснел! — торжествующе закричал Такао. Чуя, сидящий рядом с Кейске, заржал. — Идиоты… — вконец смущенный парень отвернулся. — Ну так да или нет! Скажи-скажи-скажи! — Д-да… — Кейске, судя по его виду, был готов умереть от стыда. Парни заулюлюкали, начиная выспрашивать подробности, но жертва их произвола, отчаявшись, пробормотала пару проклятий и пошла в магазин. Чуя, дав свои деньги на покупку воды, повернулся к остальным. — А вы? Целовались? — Не-а. — Такао вздохнул. — Разве что с кошкой… — Фу, зоофил! — Да не в этом смысле, придурки! — Дазай? — Чуя повернулся к брату. И что-то резко изменилось в атмосфере вокруг. Осаму почувствовал, что ему становится очень-очень стыдно, что щеки вот-вот покраснеют, потому что задай этот вопрос Кейске — пофиг, можно и соврать, мол, да, было дело. А они с Чуей слишком хорошо друг друга знают, да и толку перед этим бревном рисоваться… Стоп. А чего он вообще так смущается? — Да… Нет. Отстань. — Накахара удивленно крякнул, но ответа не последовало. И только Чуя хотел достать своего брата, как кто-то — Минато, кажется — показал на небо и закричал: — Вы только гляньте, какая туча! — Ой блин, по телику же говорили, что сегодня буря будет! Может, это, по домам пойдем? — Она близко уже… — Чуя поднялся и нахмурился, спешно натягивая футболку. — Я подожду Кейске, а вы идите. — Да, поняли! — Дазай, пошли! — Такао начал поднимать бренную тушу друга с площадки, на что тот мгновенно закатил истерику, мол, никуда он не хочет, оставьте его тут умирать, он захлебнется под дождем, и… Впрочем, профилактический пинок от Чуи, больше напоминавший удар арматурой, быстро исправил ситуацию. Буря действительно разыгралась не на шутку. Бабушка, причитая, занесла цветы с улицы в дом, дедушка закрыл наглухо гараж, а после ужина все уже разошлись по комнатам, хотя было около восьми. Тучи нависали над городом, словно свинцовые пластины, и вид за окном казался ночным из-за их густоты и темноты. Чуя с Дазаем, пренебрегая правилами безопасности и ворчаниями стариков, выключивших все приборы в доме, снова уселись смотреть фильм. Два одеяла, украденная с кухни миска с чипсами, уже до каждой складочки исследованный футон — неплохой способ скоротать время. Впрочем, и картина была интересной. Разве что на моменте, когда главная героиня полезла с поцелуями к главному герою, парни мгновенно вспомнили дневной диалог. — Даза-а-ай. — М. — Сосаму. — Хлебало завали. Что? — Дазай обмакнул особенно большую чипсинку в соус и довольно захрустел. Чуя, прожевав, спросил: — Ты ведь так и не ответил на мой вопрос? Ты целовался или? — А тебе зачем? — Дазай снова почувствовал странный, неуютный стыд. Чуя, впрочем, тоже пожалел, что вообще поднял эту тему, но решил идти до конца. — Мне интересно. — А ты сам-то? — Не-а. Да и… — Чуя хрустнул чипсами. — Я много раз видел, как отец с матерью целуются, и честно не понимал и не понимаю до сих пор, что в этом приятного. Мерзость. — Обмен слюнями. — И бактериями. — подтвердил Чуя. — Но ведь люди же этим занимаются. — добавил он секунд через десять, когда на экране показали очередной поцелуй. — Люди и сексом занимаются, что тоже у меня много вопросов вызывает. — Накахара, немного смущенный таким откровенным заявлением от Осаму, послушно кивнул. — А ты бы хотел попробовать? — Что? Т-ты… — Накахара вспыхнул, как спичка, и это было видно даже в полутьме их пододеяльного царства. — Да я тебя не в постель зову, ты чо такой пришибленный?! — раздраженно выплюнул Осаму, когда Чуя в попытках уйти от кары небесной в лице Дазая едва не перевернул миску с соусом. — Хватит елозить, нас бабушка убьет за испорченный футон. — А! Ты про поцелуи? — Да. — И ты говоришь попробовать… С кем? У меня и вариантов-то нет! — так и не понял Чуя. Дазай задумчиво хрустнул чипсиной. Снова. — А ты кроме меня кого-то видишь? — Совсем сдурел что ли? — Накахара протянул это, осуждающе смотря на неродного брата. Тот пожал плечами. — Мы же просто попробовать. — Так парни не целуются. — Кто тебе сказал? — Чуя удивленно вздернул подбородок. — Слышал про гомосексуализм? — По телику у матери что-то говорили. А чего такое? Это что? — Это когда люди одного пола любят друг друга. — Тебя вообще кто-то любит, мерзость ходячая? — От приемыша слышу. — Ты это, зря рот не открывай, иначе соус окажется на твоей башке. — угрожающе прошипел Чуя. — Футон сам стирать будешь. — не остался в долгу Дазай. Помолчали. Дазай, поняв, что чипсов почти не осталось, потянулся к новой пачке. Чуя, покряхтев, подумав и взвесив все «за» и «против», буркнул: — Эй, дылда. — М? — Давай попробуем. — интерес ко всяким «взрослым» штучкам оказался сильнее здравого смысла, которым, мягко говоря, Чуя особо не обладал. Как и любой пацан его возраста. Дазай, явно не ожидавший такого, совершенно растерялся: он так и не донес до рта новые чипсы, оставив их висеть в воздухе. Если быть честным, то это была детская, глупая провокация, которая почему-то сработала. Если быть прям очень честным, то Дазай вообще ее начал, потому что правда хотел попробовать. Если быть прям супер-пупер честным, то хотелось попробовать именно с Чуей, а не с какой-то непонятной глупой девочкой. Который от девочки-то недалеко ушел… — Чего уставился?! — смущенный и своим согласием, и чужим молчанием, возмущенно рыкнул Чуя. Дазай отмер. — Ну и? Так и будешь сидеть? — А я как будто знаю, что делать нужно. — огрызнулся Осаму. — Вроде просто губами коснуться… — Ну так давай. — А сам? — А ты это предложил! Осаму правда было интересно, какого черта они творят, но он послушно поставил фильм на паузу, глубоко вздохнул и скованно, напряженно повернулся к Чуе. В принципе, сделать задуманное было просто, потому что лежали они совсем рядом. Но… Уф… Дазай потянулся вперед; Чуя инстинктивно отстранился, но совсем немного, почти незаметно. Осаму прижался к его губам и замер, а Накахара, слегка испугавшись двинулся, и ранее непонятное ощущение приобрело новый оттенок: Дазай, ориентируясь на собственные познания, вспомнил, что обычно во время поцелуя истуканом не стоят. Но спустя пару-тройку секунд они отстранились друг от друга и замолчали. — Нифига не понял, если честно… — пробормотал Чуя и отвел взгляд. Дазай рядом шумно выдохнул. — Согласен. — Но стыдно. — Очень. — Осаму тряхнул головой, пытаясь отогнать свои странные, пугающие мысли, которые конечно же вертелись вокруг недавно случившегося. — А еще у тебя губы соленые из-за чипсов. И… Тут заскрипела дверь, и парни, перепугавшись больше, чем во время вчерашнего просмотра «Звонка», резко захлопнули ноутбук. Чуя быстро лег на подушку сам и одним движением уложил на нее же Дазая. Тот тихо зашипел, ударившись обо что-то головой. Бабушка, тихо бормоча мотив прилипчивой рекламной песенки себе под нос, прошла по комнате, взяла что-то с полки, повернулась. Чуя и Осаму, лежавшие совсем рядом укрывшиеся попутно одеялом с головой, лежали, как мертвые, еле-еле дыша. От напряжения и ужаса стало жарко, потому что за взятый ноутбук, чипсы и отсутствие сна в такое время их очень-очень сильно накажут. Наконец, бабуля ушла. Парни, выдохнув, приподнялись, и Дазай тут же полез в ноут, желая посмотреть, что с ним стало после такого резкого закрытия. Чуя, потянувшийся трясущейся от ужаса рукой за чипсами, застыл. — Дылда. — А? — Только не убивай. — Чего? — У тебя волосы в соусе. Дазай, не веря, потянулся к своей голове и тут же замер, чувствуя, как по щеке стекает капелька кетчупа. Вокруг баночки с приправой образовалось красное пятно — видимо, появилось тогда, когда Осаму угодил туда головой. — Скотина! — Чуя, не сдержавшись, сперва просто прыснул, а потом и вовсе засмеялся в голос. Он ржал, как конь, его глаза слезились, тело сотрясалось, а Дазай, выплевывая проклятия, пытался убрать соус с волос. Впрочем, через секунд десять они оба валялись, совершенно убитые нехваткой кислорода из-за смеха, накрывшего с головой. — Это кто тут не спит?! — бабушка, не успевшая далеко уйти, вновь возникла у двери. Крики прекратились. Женщина, включившая свет, застала совершенно удивительную картину. — Ах вы… До их отъезда оставалось около трех дней. Два из них ребята просидели, непрерывно ругаясь друг с другом, стирая футон, поливая несчастные бабушкины цветы, намывая полы, вытирая пыль дома и в гараже деда и заливаясь где-то глубоко внутри слезами из-за запрета использовать ноутбук. Дазай даже себе не смог объяснить, почему в ночь перед отъездом он, проснувшись где-то в три часа от жажды и вернувшись с кухни, долго-долго смотрел на посапывающую морду, на рыжие волосы, которые оказались по чистой случайности немного пожеванными у кончиков, а больше всего — на губы. А потом наклонился и прижался к ним ненадолго, чтобы потом отстраниться и хихикнуть: вспомнилось замечание Чуи, мол, поцелуй был соленым из-за чипсов. Сейчас оказался мокрым из-за выпитой Дазаем воды. Второй такой поступок в его жизни, и оба — со злым агрессивным карликом. Ни то, ни другое Чуе знать не стоит. Ибо стыдно будет… Это лето кончалось… Приятно. И безвкусно, потому что у воды вкуса нет.

***

И снова небольшой перерыв между встречей длиною в год. Чуя появился в бабушкином доме на недельку; Дазай приехал чуть позже, но брата уже не застал, потому что тот умотал обратно к себе в город. Кейске был рад видеть обоих, но, когда их компания снова зависала на площадке, юноша честно признался Осаму: «Когда вы по отдельности, чувство, словно чего-то не хватает». Дазай промолчал, но оба понимали, что Кейске прав. Без Чуи было как-то… Не так. Им исполнилось тринадцать. Дазай, как последняя сволочь, позвонил двадцать девятого апреля горячо любимому родственнику в четыре утра, поздравил, получил заслуженных словесных люлей, а уже в июне Осаму ныл в трубку, потому что Чуя, выждав момент, позвонил в самое неудобное время — в школьное. Дазай, прятавший телефон в кармане брюк больше года, едва его не лишился. Кейске молча смотрел на то, как Чуя, зеленый, словно лягушка, выползает из машины: из сообщений друга «вечная нянька» знала, что Накахару страшно укачало в этот раз. Осаму вылетел пулей из дома, чтобы взорвать прям над ухом страдающего подростка хлопушку. Такао, пришедший встретить братьев тоже, заржал, как конь, матери на пару с бабушкой взвыли, предвкушая еще одно невыносимое лето, а Чуя, мстительно сощурившись, вылил на ослепительно белую и совершенно новую футболку Осаму любимый клубничный лимонад. Спустя пару мгновений ржал даже Кейске, потому что картина Чуи, со всех ног улепетывающего от Осаму, грела душу. Это лето началось отвратительно, потому что Дазай пятна еле отстирал, а Чуя еще неделю ходил с забинтованной рукой, которую ему злющий Сосаму едва не сломал. Слава богу, обошлось простым ушибом. Но очень болезненным. Их ареал «обитания» расширился. Кейске привел из новой школы пару парней, Такао, разосравшийся в пух и прах с Аято где-то пару месяцев назад, притащил Ацуку: миловидного робкого парня, с которым они вместе учились. Приехали на крайнее свое лето у бабушки близнецы: к сожалению, их родственница, жившая тут одна, скончалась незадолго до приезда Дазая и Чуи, и теперь начиналась морока с продажей дома. Кое-что же осталось неизменным. Например, Дазай, который смотрел на свои разрисованные бинты и восхвалял богов, что на улице прохладно и он может надеть кофту с длинным рукавом, а не тратить полчаса на новое заматывание после пробуждения. Например, Чуя, визгливо жалующийся на жвачку, застрявшую в волосах: Кейске со вздохом отрезал рыжие локоны карманным ножом, пока Такао, качая головой, давал Дазаю смачного пинка. Или жук в еде. Или порванные любимые джинсы, и порванные так, что восстановлению они не подлежат. Или грязь, намешанная в чужой гель для душа. Или конфета, которой любезно угостил брат, а внутри — отвратительные черви… Удивительно, но из всего этого бесконечного списка бабушка знала только про бинты, потому как случайно заметила надписи, выглянувшие из-под рукава кофты. Время научило парней не просто скрывать свои ссоры, а прятать их так, что даже Кейске временами поражался, как они вообще проворачивают такие бесшумные операции по взаимному уничтожению. А Кейске, удивленный действиями друзей — это сильно. А что-то все-таки изменилось, и сложно сказать, в какую сторону. Чуя с его необычной внешностью, яркой и запоминающейся, резко стал походить на юную девушку. Его волосы чуть отросли, фигура так и осталась тощей и низкой (в компании все были выше него, и даже Ацуку перегнал Накахару всего на пару сантиметров), а голос уже сломался. И это восхитительно: наблюдать, как Чуя, стоящий с каким-нибудь лимонадом, слышит громкое: «Девушка, извините!» от незадачливого старшеклассника или прохожего. А потом эта самая девушка рычит так низко и бешено, что бедняга даже не извиняется — линяет сразу же. И все же Чуя, даже при этой своей внешности, был чудовищно силен. У него уже наметились рельефы мышц, и парни, куда более ленивые в плане спорта, завистливо вздыхали. Дазай же все больше стал напоминать какую-то чертову модель с подиумов. Аки, все еще появляющаяся иногда в их компании, так и таяла в присутствии шатена, как и вообще все девчонки. Бинты добавляли ему шарма, а чарующий бархатистый голос — восхищения. И еще стремление Осаму взаимодействовать с противоположным полом не поддавалось никакому объяснению. Он везде и всюду, где только можно было, галантно обращался с девушками, подавал руки бабушкам и придерживал двери женщинам. Парни делали вид, что их сейчас стошнит, а Дазай непринужденно показывал им фак и продолжал. А еще… — Да когда же они уже поженятся? — ехидно вздыхал Такао, глядя, как собачатся братья. Кейске, неожиданно нашедший в язвительном и вредном парне родственную душу, загадочно улыбался. — Ты подожди, они из тех, кто раз пять потрахается до свадьбы, чтобы точно убедиться в достоверности своих чувств. — Согласен. — и парни заулыбались. Дазай, отлично все слышавший — Кейске и не думал скрываться — возмущенно показывал фак, а Чуя, краснея, как рак, ругался и шел накостылять особо говорливым. Август выдался странным. Утром прохлада, а днем — палящее солнце, от которого не спастись. Поэтому парни дружно ходили к озеру в парке или к изрядно обмелевшей речке, где можно было искупаться и не сдохнуть от высокой температуры. Кроме того, частые летние дожди добавляли влажности, и создавалось чувство, словно Япония оказалась в тропиках. Отвратительно! Просто ужасно, ноль из десяти, куда писать жалобу на погодные условия?! В один из таких дней Чуя выполз из воды после долгого плескания и расслабленно упал на циновку. Лежащий рядом Осаму даже не отреагировал на это, продолжая не то дремать, не то умирать. Накахара сперва покопался в телефоне, а потом, словно что-то вспомнив, внимательно посмотрел на брата. — Что вечером смотреть будем? Сосаму? Ты чего такой кислый? — Башка болит… И живот крутит как-то… — пробормотал Дазай и медленно перевернулся. Чуя, глотнувший воды, напрягся и повернулся к брату снова. — Ты таблетку против головной боли пил? — М-м. — Конечно, откуда у идиота вроде тебя они есть. А знаешь что… Дай-ка сюда свой лоб. — игнорируя раззадоривающее улюлюканье друзей со стороны озера, юноша наклонился и коснулся чужого лица губами. Просто так сразу понятно, рукой нормально ничего не измерить! — Да у тебя температура! Эй, дурень, ты где успел?! — Что случилось? — Кейске приземлился рядом и выдохнул. — Эх, Такао, скотина… Чтоб он откинулся в этой луже. — ворчание было заслуженным, потому что названный субъект отличался удивительным стремлением утопить каждого, кто появился в районе его видимости. — Потрогай. Мне кажется, температура. — Кейске повернулся и приложил ладонь к чужому лбу. — Тепло. — подросток поморщился. Потом вслед за другом коснулся чужого лба щекой, чтобы удостовериться. — Слишком тепло. Он мог где-то простудиться? — Да нет… Он и в воду-то не залезал! Так. Мне кажется, нам надо домой, это не норма. — Согласен. Поднимай этого инвалида, — одобрил план действий Кейске. — А я ваши вещи соберу. — Спасибо! Черт, и почему ты такой тяжелый, не жрешь же нихрена… Неожиданно ситуация ухудшилась: Дазай признался, что его тошнит, а разогнуться из-за боли в животе сложно. Ацуку, у которого мать была великолепным врачом и который шел по стопам родительницы, выдал: «Это может быть отравление, причем серьезное!». Чуя, окончательно перепугавшись, поволок Осаму до остановки: до парка от их дома было далеко, но обычно они доходили за полчаса пешком. Однако тут… Решили вернуться все вместе: погода снова начала портиться, что новинкой не было, Дазаю становилось все хуже, поэтому из автобуса его вытаскивали уже вдвоем с Кейске. Осаму был вообще никакой, говорил мало, вяло, а еще шатался, словно пьяный. — Чуя? — бабушка, открывшая калитку, была удивлена. — А чего такое? Чего так рано? — Дазаю плохо. Отойди. — Накахара с Кейске прошли в прихожую и усадили больного на кушетку. Бабушка побежала за градусником, Чуя — за телефоном, чтобы написать матери Осаму. Ребята на улице, игнорируя начинающийся дождь, ждали новостей. Градусник показал тридцать девять и семь. Дедушка, вернувшийся с работы буквально через пару минут после прихода внуков, позвонил, не раздумывая, в скорую. — Да на тебе лица нет. — Чуя не ответил. Он рылся с сосредоточенным видом в телефоне, но и Такао, и Ацуку, и, конечно же, извечный Кейске видели, что он постоянно косится в сторону дома, у которого стояла скорая. — Эй, Чуя, завязывай с этим, он же не помирать собрался. — Да нормально все со мной, заебали! — огрызнулся Накахара, не желая признавать правоту друзей. Он действительно слишком сильно переживал? Это так заметно? Лишь бы дылда не узнала, издевок потом не оберешься. — О… Врачи вышли из калитки. Парни поднялись и пошли к дому. Бабушке еще раз объяснили, что и как делать, что можно Дазаю есть, что нельзя, сколько эту диету соблюдать, какие лекарства надо купить. Оказалось, Осаму так перегнуло из-за несвежих консервированных крабов, которых он, как знали все, обожал до потери пульса. Чуя закатил глаза, Кейске на пару с Такао вздохнули. Идиот. Дебил. Как такие вообще продолжают жить в нашем мире с их отрицательной способностью к выживанию? — Чуя, останешься дома? — пока дед выгонял свою любимицу из гаража, бабушка сосредоточенно рылась в сумке. — Нам нужно в аптеку. Последи за ним. Если что вдруг — звони обязательно! — Да, конечно. Ничего делать не надо? — Можешь поменять ему полотенце на голове. Ох, и свалились же вы на мою голову… Чуя виновато обернулся к друзьям. Те кивнули, мол, давай, иди, и Накахара забежал в дом. Стоило подростку исчезнуть за дверьми, как Такао затрясся в беззвучном смехе, а Кейске поджал губы, чтобы не засмеяться. Им было очень-очень стыдно, потому что их братан буквально умирал из-за коварных крабов, но черт возьми, Чуя с его поведением… — Я тебе отвечаю, еще год-два, и они начнут сосаться по углам. — Такао заржал над этим комментарием Кейске. — Если они еще не делают этого. Но я склонен подозревать, знаешь… Чуя прошел на второй этаж. Дазай спал, укрытый одеялом. Рядом — тазик с водой и полотенце, которое, видимо, спало из-за того, что парень ворочался. Накахара присел рядом, внимательно смотря на лицо брата и замечая нечто важное: бинтов на нем не оказалось. От такого поворота событий к щекам резко прилила кровь, потому что для Чуи подобное было в новинку, чем-то совершенно личным и неожиданным. Да и… За столько лет Накахара ни разу не видел брата без бинтов. А тут… Аккуратно отодвинув мешающиеся волосы, Чуя, несмотря на сумеречную тьму комнаты, принялся разглядывать правый глаз, вечно скрытый под повязкой. И ничего. Разве что четкий след от загара и маленький шрам чуть ниже брови. С руками почти то же самое: они так-то чистые. Но везде и всюду — шрамы, шрамы, шрамы. Они совсем небольшие, уже поблекшие от времени, но есть и те, что словно появились недавно. Чаще всего — длинные тонкие царапины. Странные они… Похоже на порезы, но… Ох. Бабушка говорила что-то такое, мол, Дазай и к психологам ходил, потому что его вроде как с лезвием родня поймала. Но лучше о подобном не думать, жить проще будет. Если что, Накахара потом спросит у Осаму. Чуя осторожно возвращает на место одеяло, оторвавшись от столь увлекательного занятия, как разглядывание чужой кожи. Вспоминает, что бабушка просила менять полотенце, что и делает тут же. Вынимает из кармана джинс телефон, начиная копаться в нем. И никуда не уходит. Он продолжает сидеть с Дазаем до самой ночи: и когда возвращаются взрослые, и когда сам уже и поел, и сходил в душ, и даже тогда, когда стрелки часов переваливают за полночь. Где-то в это время Осаму, у которого мало-помалу спадает температура, наконец-то просыпается и просит воды. — Выглядишь отвратно. — брезгливо констатирует Чуя, наблюдая, как его брат на дрожащих руках приподнимается и едва не разливает все на футон. — Эй, аккуратнее! — Сам стирать постель буду? — и оба почти мгновенно вспоминают дождливый вечер, чипсы, соус на волосах Дазая и злую, как сам демон, бабушку. Смеются, после чего Осаму снова падает на подушку и устремляет взгляд к потолку. — Что мать сказала? — Ты даже не спросил, звонил ли я ей. — До этой секунды я и не догадывался, что звонил ты. — Чуя краснеет и прикусывает язык, Дазай пакостно хихикает. — Ну так? — Завтра приедет отец, ему дали отгул вообще без разговоров. Ты… Живой там вообще? — Блять, это такой пиздец. — они оба, конечно же, знают «крепкие словечки», но редко их используют в речи в пределах дома. Поэтому такой отзыв от Дазая звучит как очень сильное заявление. — Я думал сдохну, у меня живот полон крыс, меня тошнит, башка раскалывается, а я всего лишь… — Сожрал своих мерзких крабов. — заканчивает за Осаму Чуя. И получает обиженный тычок в бок. — Постельный режим обязателен, ложись и спи. — в глазах Дазая пляшут черти, когда он, скотина этакая, аж трепещет — так хочется ему задать вопрос: «А почему ты сам не спишь?». Но Чуя оказывается быстрее. Он просто ложится рядом и отнимает кусочек одеяла у Осаму. Тишина. Удивление. Немое: «А ты хорош». — Чего уставился? — Чуя. — М? — А поцелуй меня в лобик! — А в задницу тебе ничего не вставить, бабник херов? — во-первых, шутка про Казанову была уместной, потому что Дазай даже тут умудрился склеить несколько девушек, которые прям на глазах таяли, пока говорили с Осаму. Во-вторых, про задницу было зря. Они оба не тупые и слышали, что там Кейске и Такао говорят за спиной, хихикая и держа наготове телефоны. А потому такая шутка была… О черт. Дазай начал ржать, как припадочный. Его всего скукожило от смеха, пока красный и злой Накахара дубасил его руками по спине. Несильно. Больных, конечно, не бьют, но лоботомия тоже была когда-то средством лечения. Утихли негромкие споры и хихиканья лишь спустя десять минут. Чуя банально устал из-за нервов, Дазай все еще не пришел в себя, хоть и выглядел значительно лучше. — Чуя. — М? Спи уже, дубина. — Я тоже тебя очень люблю, хоть ты и вредная мерзкая тварь. — Спи! Ответа не последовало. Не прозвучало никаких конкретных объяснений. Но Накахара не стал сопротивляться, когда Осаму ткнулся ему лицом в грудь, закинул свои шпалы и задремал. Более того — Чуя не без удовольствия запустил свою ладонь в чужие волосы, мягко перебирая их. Лето кончалось уютно, но, черт возьми, очень болезненно: отравление оказалось столь сильным и имело такие последствия, что еще месяц Дазай сидел на строгой диете, надоедая всем своим нытьем и громкими жалобами. Ведь он теперь остался без крабов…

***

Прошло еще три года, прежде чем братья увиделись. Чуя приехал лишь один раз, и, к сожалению, особо крутых прогулок не получилось: Кейске был занят переездом, и Накахара с удовольствием ему помогал, чтобы хоть чем-то себя занять, а Такао, лох позорный, ходил на летние занятия по химии. И бурчал на Ацуи, который, все так же мило улыбаясь, слал его далеко и надолго с просьбами помочь: для него-то данный предмет был давно уже чем-то родным и приятным. А вот педагогического таланта у миловидного медика не наблюдалось совершенно. Остальные два года бабушкин дом летом являл собой оплот спокойствия и тишины. Чуя не знал подробностей, но Дазай оставался дома из-за болезни, потом — из-за отпуска матери. Какая причина была в третий раз — неизвестно, так как сам Накахара, чей отец получил новую должность, укатил почти на год во Францию. Кейске, с которым Чуя переписывался в сети, упал с кровати от смеха, когда новоявленный француз со слезами на глазах рассказывал, как не мог купить продуктов в ближайшем магазине, потому что, черт возьми, просто ничего не понимал из речи крупной и недовольной на вид продавщицы. И вот им шестнадцать. Такао, постоянно следя, чтобы никто из взрослых рядом не замаячил, затягивается сигаретой. Кейске спустя несколько минут тишины объявляет: «Уже близко». И показывает телефон, где в одном чате Чуя жалуется на мать, что уже полчаса ходит по магазину, а в другом разговоре Дазай кидает фотку со стройки неподалеку со словами: «Го туда сгоняем? Я давно себе кости не ломал». — Идиот. — А Чую все-таки жалко. С женщинами по магазинам ходить — то еще самоубийство… Проходит еще десять минут, прежде чем на горизонте появляется первая машина. Видимо, чета Дазай — Осаму не так давно хвалился, что отец приобрел новенькую иномарку. Такао, только собирающийся встать и подойти, роняет изо рта не вытащенную ранее сигарету. Нет, Дазай всегда был высоким, но это… Какого хрена? На каких витаминах, на каких добавках его выращивали?! И улыбается, зараза, как невинный младенец. Объятия, слезы, счастливые причитания, вечные разговорчики от взрослых в духе: «Боже, как ты вырос!». И тут подъезжает второй автомобиль, и Кейске, пнув зазевавшегося друга, кивает головой в направлении нужного дома, мол, идем, чего ждать-то. — О, какие люди! — Дазай слащаво улыбается, сперва просто радостно кланяясь при виде друзей, а потом бросается их обнимать. Парни едва не падают не то от шока, не то от того, что Осаму банально на них прыгнул. Взрослые смеются. — Как вам мое предложение? — Иди… В задницу. — Кейске понижает голос на второй части фразы. — Я мирный житель Японии, который хочет дожить до старости в окружении любимой жены, детей и внуков в загородном доме. — Поэтому заглядываешься на парней? — хитро двигает бровями Дазай, намекая на стоящего рядом Такао. Тот давится воздухом. Кейске в лице не меняется. Нет, конечно, камень знатный, но не в их огород. Не сегодня. — Тебя послать туда еще раз? Или еще куда подальше? — Какие люди! — звучит рядом знакомо-незнакомый голос, и парни поворачиваются. Теперь давятся воздухом все, даже стоящий рядом дед, потому что… Ох. Дазай вытянулся, снял большую часть своих бинтов, и в целом, все. А вот Чуя, казалось, стал другим человеком: его волосы отросли и собирались в небольшой хвостик, голос стал еще ниже, а фигура напоминала и какую-то треску-задохлинку, и рекламу нового мужского парфюма, правда, без участия Джонни Деппа. Это смотря по ситуации: есть на Чуе мешковатая куртка или он только в обтягивающей футболке. И если Кейске с Такао более-менее были в курсе, потому что Чуя отправлял им фотки из той же Франции, то Дазай застыл, как прибитый к месту. Он о родственнике знал буквально ничего, потому что все их общение состояло из взаимных угроз и ужасных мемов, отправленных друг другу в пять утра. А тут такая картина. Это… Какое странное чувство. Непонятное. Взрослые разгрузились, пошли в дом. Дазай остался снаружи, чтобы еще немного поговорить с парнями, Чуя же, попрощавшись, вернулся внутрь: у него остались какие-то дела. Осаму проводил брата таким взглядом, что, казалось, даже воздух заискрил от напряжения. Такао, не сдержавшись, фыркнул. — У тебя такой взгляд, словно ты хочешь его трахнуть прям на капоте машины. — А… Да… нет… — Дазай опомнился. — Что? — но было уже поздно. Кейске и Такао, казалось, просто расцвели на глазах. Они сначала переглянулись, посмотрели на Осаму, еще раз друг на друга… И заржали. Заржали так, словно им дали какой-то веселой травки. Дазай, еще не совсем въехавший в ситуацию, молчал. Потом до него дошло. — Ах вы… Суки. — впрочем, Осаму и не злился до конца. Шутка была действительно хорошей. Точной. И мерзкой, как и сам Такао. — Боже, я ждал этого десять лет. — Кейске вытер несуществующую слезу и взорвался новой порцией смеха. Это лето начиналось восхитительно, думал Осаму, когда бессовестно и во все глаза рассматривал охуенный пресс переодевающегося в метре от него Чуи, только что вернувшегося из душа.

***

— Устраиваешь стриптиз, Накахара? — от жары плавились, казалось, и кости тоже. Душно, очень-очень тепло, солнце печет, как ненормальное, а они еще и играют на своей любимой площадке в волейбол. Чуя, не выдержав, стаскивает с себя футболку, и изо всех углов раздается протяжное: «О-о-о!». Там и правда есть на что посмотреть: вроде бы фигура у парня все еще довольно худая, щуплая, но силищи немерено, и выражалось это в рельефных, превосходных на вид мышцах. Вкупе с восхитительными голубыми глазами (под цвет твоей ориентации, Чуя-кун?) и удивительными для Японии натуральными рыжими волосами — господи, пусть он разложит меня на всех поверхностях без вазелина. Сидящие вокруг ребята по достоинству оценили такой вид. — Все для тебя, дорогуша. — Дазай, стоящий по ту сторону сетки, ухмыляется такому ответу. И стаскивает свою футболку тоже, и даже равнодушный ко всему Кейске охает, потому что это первый раз, когда парень разделся у них на виду. Толпа взвывает. Их компания сейчас достаточно большая, и всем известно, что Накахара и Дазай — двоюродные братья, и черт, они оба так хороши, что у девушек разбегаются глаза. Осаму тоже в отличной форме. Но его шарм другой. Все тело — в редких бинтах и непонятных шрамах, которые видел Чуя три года назад, в бинтах, и которые создавали вокруг него ареол загадочности; заметный пресс и довольно сильные руки вкупе с достаточно высоким ростом и хорошо подвешенным языком. Если красота Накахары уникальна и неожиданна, то Дазай подкупает какой-то необъяснимой обворожительностью и умением себя преподнести, как надо. — Черт возьми, на улице и так жарко, а они устроили нам баню. — фыркает Ацуи, не играющий и сидящий рядом с Кейске на скамье рядом с площадкой. — О… Явилась. — и тон, и слова подчеркивают, что будущий медик вообще не рад видеть новоприбывшую. Ей оказывается Аки. И хотя причины недолюбливать ее так и не озвучиваются, все посвященные понимают общее настроение. И ничего не говорят ни ей, ни друг другу. За три года изменилось очень многое. Бабушка и дедушка братьев сильно постарели. Дед уволился, посидел какое-то время дома и снова ушел работать, на более спокойной должности — куда взяли. В один год старики почти полностью переделали свой дом: новое крыльцо, свежая и сочная из-за краски калитка, непривычная обстановка в зале и на кухне. Кейске переехал вообще в другой район города, и теперь ему приходилось топать до места встречи или пешком, или ехать для удобства на транспорте. Ацуя вовсе уехал учиться ради будущей профессии в другой город, где его семья снимала ему квартиру. Впрочем, ради любимых придурков он вернулся на родину на недельку. Компания расширилась, контакты с близнецами были потеряны навсегда, Аято свалил куда-то в другую префектуру, город вырос, изменился, открылась новая школа… Много всего произошло, пока братья отсутствовали. А вот Аки… С ней все было как-то сложно. Она не сумела застать приезд Дазая и Чуи три года назад, и потом долго, методично выспрашивала у Такао и Кейске, как там дела у Осаму, все ли хорошо, а самое главное — одинок ли он? Намек был столь очевидным, что становилось смешно. А потом при Аки пошутили по поводу Дазая и Чуи с тем самым умыслом, мол, им дорога только до Лав-отеля. И девушка взбесилась, накинулась на парней ни за что, а потом разобиделась и ушла. Когда Кейске столкнулся с ней в новой школе, то понял: больше в их компанию она не вернется. Зацикленная на себе, на своих подругах и своих любимых группах Аки раздражала, потому что разговор с ней не клеился совершенно. Плюс она упорно считала, что имеет право обижаться на их компанию в полном составе, и теперь видеть ее тут было очень неприятно. Матч кончился победой команды Осаму. И никто не удивился, когда Аки аж поплыла по воздуху в направлении Дазая. Девушка мило с ним поздоровалась, похихикала, что-то спросила… И почему-то все ее действия выглядели столь наигранными и ненатуральными, как и ее отточенная косметикой и доведенная до пустого совершенства красота — все раздражало. Кейске, перехвативший не слишком довольный взгляд Чуи, прекрасно понял его чувства. — Дазай сука. Пф… — Чуя схватил бутылку, отпил. Повернулся к воркующим голубкам. — А она… — Такао помотал головой. Не с нами. — Понял. А чего так? — Да у нее не все дома. Просто забей, у меня чувство, словно важнее ее в этом мире никого нет для нее самой. — Заметно. Эй, Кейске. — М? — Сходишь со мной в магазин? — парень вспомнил, о чем его просил Чуя, а потому согласно кивнул. — А что со спиной? — Кейске обратил внимание на странные, неровные иероглифы, рядком идущие прямо по линии позвоночника. Они были небольшие, поэтому их не сразу заметишь. Чуя поморщился. — Этот придурок меня исписал, пока я спал ночью. — Маркером?! — Кейске неверяще выдохнул. — А чем же еще! Но… — и Чуя самодовольно улыбнулся. — Он бинты на шее носит не потому что там шрамы, а потому что я его придушил с утреца, у него следы от рук остались. — Боже, какие вы моральные уроды… — Накахара только заржал. Впрочем, и Кейске своей улыбки не прятал. Они купили по банке энергетика в магазинчике, где не спрашивали документы: его владельцем был мужчина лет тридцати, который только и делал, что втыкал в телефон и курил, как паровоз. Все, кто выглядел более-менее подходящим под описание «старшеклассник», могли рассчитывать на его понимание и его товары. Когда парни вернулись, ни Аки, ни Дазая уже не было. Ацуи первым заговорил, не давая возможности задать вопросы: ребята ушли, причем, судя по словам стоящей неподалеку от них Мицухи, Аки прямо намекала на небольшое свидание. Кейске закатил глаза, Чуя смял уже пустую бутылку с оглушительным хрустом. Накахара, пробыв с друзьями еще несколько часов, вернулся домой один уже вечером, когда на улицу опустились нежно-синие ранние сумерки. Бабушка и дедушка поехали в магазин, и подросток остался один дома. Он немного поиграл в свой ноутбук, полистал ленту новостей. Заточил остатки вкуснейшего бабушкиного пирога и с неудовольствием заметил, что Дазая все нет. Помаялся еще немного, прежде чем начал агрессивно поглядывать в окно, сидя за столом с телефоном в руках: улица была хорошо ему видна, и знакомый силуэт на ней точно не маячил. «Бинтованный труп», а точнее, Сосаму приперся почти в одиннадцатом часу с совершенно нечитаемым выражением лица, оправдался перед возмущенной бабушкой и шмыгнул в ванную. Вернулся, кинул полотенце куда-то в сторону их любимого кресла и выключил свет. Чуя, до этого момента испытывавший лишь злость, почувствовал, как гнев сходит на нет, в комнате мгновенно стало не только темно, но и жарко. Каждая ночь была испытанием. Им все еще приходилось спать на одном футоне, но теперь, когда им по шестнадцать, когда гормоны хлещут, когда в мозгу просто сотни и тысячи историй из хентая и порно, а влечение направлено удивительным образом не в сторону женского пола, о черт, какой ужас — мысли буквально седлают тебя, а серое вещество вопит: давай, давай, он же спит, возьми его за руку, чего ты медлишь. Они оба уже неделю продолжают делать вид, что не знают о действиях друг друга. Что Дазай не прижимается ближе, не закидывает свои руки на чужое тело и не гладит самыми кончиками пальцев спину и копчик, посылая по телу стаи мурашек. Что Чуя не дышит в чужую шею, не касается ладонью чужого пресса, в существование которого сложно поверить, не касается губами пылающей кожи. Они не спят. Они все чувствуют. Но напрямую подтвердить это выше их сил. — Ты хули так поздно, псина? — Чуя, прилегший на футон парой минут ранее, двигается, впрочем, без всякого удовольствия. Дазай крякает, как старый дед, и падает на постель совсем рядом. — Ну? — Помнишь Аки? — Конечно. Она по тебе сохла сильнее, чем бабушкины цветы после того, как ты полил их отбеливателем. — Заткнись. — беззлобно фыркнул Осаму. Помолчали. — Вообще не ожидал такого поворота событий. — О чем ты? — и вроде бы интересно, и вроде бы… А если сейчас начнутся ненужные откровения? Или вдруг окажется, что Дазай к ней что-то чувствует? Не, Чуе, конечно, капец как все равно на чужую личную жизнь, но он прекрасно понимает, что такого рода информация его совсем не обрадует. Черт, да он эту Аки лично бы сейчас раскатал бабушкиной скалкой, чтобы не маячила на горизонте. Мерзкое чувство. Ревнует, что ли? — Она такая… Тупица. Непроходимая причем. — и Дазай рассмеялся. — Мы пошли гулять, и вроде все прекрасно, но она щебечет о чем-то вообще неважном, постоянно неловко падает, неловко шутит, да и вообще ведет себя странно. Такое чувство, словно я не с человеком общаюсь, а с куклой Барби с айкью в минус вечность. — Чуя нахмурился. — А потом, уже недалеко от дома, завела разговор, мол, ты мне всегда нравился, все дела… — А ты? — А я что?.. — и тут Дазай улыбнулся так, что Накахара недоуменно выгнул бровь. Было понятно, что подросток учудил нечто грандиозное. — Я сказал, что она замечательная, но у нее всего один недостаток. — Какой? — Не хватает члена между ног. Повисла тишина. Чуя прыснул, после чего и вовсе ткнулся в подушку, не в силах сдержать сильнейший приступ хохота. Что-то Накахаре подсказывало, что именно так, слово в слово, Дазай ей и ответил. Бессердечная скотина со своим собственным, уникальным благородством: от Кейске, общавшегося с ними двумя, парень знал и про историю Аки в паре слов, и про настоящий фан-клуб Осаму в его школе, и про то, что тот, умудряясь кружить головы десяткам, премило отшивал каждую решившуюся признаться. И делал он это терпеливо, с уважением и пониманием, или как сейчас. Прямо, феерично, вообще не щадя чужих чувств. Накахара против своей воли представил ошарашенное лицо Аки и заржал еще сильнее. — А если серьезно, то… — Осаму задумчиво причмокнул. Чуя затих, внимательно слушая. — Она даже не скрывала своего интереса в мой адрес, вообще ни на секунду. Как будто прям на все сто двадцать была уверена, что я ей не откажу. И, что самое странное, не переставала обсирать наших. — Реально? — неверяще хмыкнул Чуя. — Угу. Про Кейске она так вообще бульдозером проехалась, я сам удивился. Такое чувство, как будто на меня запала та самая стерва всей школы из американских подростковых сериалов. — Но ты же ее отшил в итоге? — Да, хотя шутка про член была самой удачной в моем монологе. А что, — и неожиданно Чуя почувствовал в районе своей талии чужую руку. Голубые глаза удивленно расширились. — Переживаешь за то, что меня уведут, коротышка? Теплая сухая ладонь мягко прошлась вниз по коже, и у Накахары едва не свело все мышцы разом. — С хуя ли? И… Почему руки распускаешь, бесоебина? — Чуя, борясь с собой и с желанием оставить все, как есть, перехватил чужую ладонь и отодвинул ее. Собственная рука дрожала. Дазай не ответил. Накахара почти физически ощутил на себе тяжелый, внимательный взгляд, а потом Осаму, все еще ничего не говоря, потянул его ладонь к себе. Чуя не настолько тупой, чтобы спутать касание чужих губ с чем-то другим. — Т-ты… — Накахара вспыхнул, как спичка, и дернулся куда-то назад. Осаму следом. Всего пара неловких движений, и они лежат очень-очень близко, и Чуя буквально дышит в чужую шею, пока Дазай обхватывает его пылающую спину руками. Наверное, впервые за всю жизнь Накахара пожалел, что в осознанном возрасте стал спать без футболки. Как же жарко. — Дазай, хули ты творишь? — шепот нервный, дергающийся. Осаму глухо мычит, и Чуя смутно догадывается, что его неровное дыхание в шею оказывает очень… Очень интересный эффект на парня. Ситуация становится еще более смущающей. — С-скотина… — Ты же тоже хочешь. — о-о-о мой бог, этот глубокий, тихий голос Дазая, от которого ноги сами собой раздвигаются в стороны. Или у Чуи едет крыша. Привет, дурка. Накахара, хватаясь за последние крупицы здравого смысла, пытается отпихнуть брата в сторону, упираясь руками в чужую грудь. То, с какой скоростью бьется сердце Осаму — это даже не тахикардия. Это сраная чечетка Паркинсона на трясущейся стиральной машине. Неужели он действительно так сильно переживает? Чуя замирает в нерешительности. Воцаряется тишина. Сбитое дыхание и почти оглушающие удары сердца их обоих. Накахаре кажется, что хуже этой ошибки уже ничего в его жизни не будет. Он медленно убирает руку, позволяя сделать задуманное. Дазай, поняв все правильно — дохуя умный, солнце? — двигается ближе и останавливает свое лицо в каких-то двух сантиметрах от Чуи. О господи, да неужели они к этому пришли, да как так вообще получилось… Да еб твою… Где-то позади них в начале комнаты надрывно скрипит лестница и слышится чей-то голос. — Даз… — понятное дело, что это бабушка, потому что ее кряхтенье ни с чем не спутаешь, и вроде бы надо разойтись по углам футона и сделать вид, что они спят, как им и полагается, но… Но, видимо, не сегодня. Видимо, они оба медленно сходят с ума, раз и не думают останавливаться. — Тш! Осаму жадно, слишком порывисто тянет Чую к себе и целует без предупреждения, а второй рукой еле успевает нащупать лежащее рядом одеяло. Накахара тихо-тихо мычит — Дазай, скотина, едва ему не сломал запястье, пока покрывало искал и опирался на чужую бренную тушу — но даже не думает сопротивляться. Судорожно и торопливо поправляет одеяло на своей стороне, и от его губ наконец-то отрываются. Слышится тяжелый, загнанный вздох. Бабушка заходит в их комнату и начинает рыться в шкафу. Чуя, положив один большой детородный орган на свою ориентацию, репутацию и нормы приличия, сам тянется за поцелуем. Это слишком отвратительно, сумбурно, непонятно и мокро, и стыд захлестывает с головой — кажется, даже пятки покраснели. Но оба продолжают, хотя кажется, что от переизбытка чувств можно потерять сознание. Боже, зачем ты создал и разделил Рай и Ад, если есть такие моменты, которые совмещают в себе оба мира? Дазай осторожно приобнимает его рукой, пока вторая покоится где-то внизу. Чуя мстительно вцепляется в чужие волосы и тянет. И все это очень-очень тихо и медленно, так, что одеяло почти не шевелится. Бабушка что-то буркает и уходит так же шумно, как и вошла раньше. Становится тихо. — Ублюдок! — Накахара шикает и стаскивает с Дазая одеяло, попутно отпихивая родственника ногой и выпутываясь из своей части покрывала. Осаму, получив со всей дури по голени, взвывает и отворачивается, строя из себя смертельно раненого. Чуя пребывает в состоянии полного аффекта, поэтому просто вскакивает, проходит пару шагов по комнате, а потом резко подбегает к окну. Из лежащего рядом на столе рюкзака судорожно выхватываются сигареты и зажигалка. — А если бабушка вернется? — ехидно слышится сзади. Чуя клянется себе: еще один звук из того угла, и в вопрощающего полетит любимый бабушкин горшок весом под пятьдесят килограм земли и какого-то зеленого растения. — Ебало завали. — Накахара затягивается. Губы саднит, щеки горят, хочется выть на луну, но вместо этого Чуя агрессивно притопывает ногой и бессовестно курит в открытое окно. Стыдно-стыдно-стыдно-да-убейте-меня-уже-просто-это-невыносимо. — Вообще к сигаретам прибегают после секса, а между нами все еще ничего не было. — интересно, как далеко улетит горшок и до какого состояния он раскрошит мерзкое личико Осаму? Хочется надеяться, что там будет месиво похуже фарша для котлет. — Можем, впрочем, это исправить. — Я тебе эту сигарету знаешь куда сейчас запихаю?! — Чуя в миг оказывается рядом с Дазаем, хватает того за футболку и встряхивает. — Ты заткнешься ил… М! Дазай хихикает и снова целует Чую столь же бессовестно и нагло, как и в прошлый раз. Накахара застывает. В следующую секунду несчастный любовник получается по морде тяжелым кулаком и с громким стоном отлетает назад на футон, пока Накахара, матерясь, встает и понимает, что уронил сигарету куда-то на пол и мог спалить весь дом к херам. Дазай получает еще раз, уже ногой. Стоящий рядом бабушкин цветок счастливо машет листочками, радуясь тому, что его домик остался цел.

***

— Мы уж думали, вы не придете. — Кейске флегматично машет рукой и ловит пачку мармеладок от Чуи. Потом недоуменно хмурится. — Бинты? Что случилось? Ты где так поранился? — Чуя неловко чешет затылок и отводит взгляд, бросая портфель под ноги. И действительно, его шею плотными слоями обвивают белые плотные повязки. А главное, место какое интересное. Лицо Такао удивленно вытягивается, а в глазах плещется дьявольский огонечек. — Эй? Чуя? — Комары нынче просто ужасные, кусают так, что следы неделями сходят! — Дазай возникает из ниоткуда, бессовестно наваливается на плечо Накахары и провозглашает свою фразу самым мерзким, растянутым тоном. Такао оглядывается на Кейске, и их глаза аж светятся от удовольствия и предвкушения. Это ж какая почва для шуточек намечается!.. — Комары, значит… — нет, шутка старая и всем понятная. Но ее содержание такое очевидное, такое ожидаемое и вместе с тем такое дикое и внезапное, что Кейске с Такао даже не сразу понимают, что к чему. Но неожиданно тихий и смущенный Накахара, с самым невинным видом открывающий свою пачку мармелада, розовощекий, слишком довольный и хитро смотрящий на них Дазай — они как намекают, мол, вы же говорили, мы сделали. — Да ладно! — Такао аж роняет сигарету на пол. Его глаза выкатываются вперед едва ли не на метр, челюсть целует землю, и он вообще не может вписать в свою картину мира отношения этих двоих. — Блять, пацаны, вы же не… — О боже, оно свершилось?! Вместо ответа Чуя почти гордо демонстрирует огромный лиловый засос, просто отодвигая повязки в сторону. Кейске краснеет, кажется, второй или третий раз в жизни, но краснеет ярче и сильнее прежнего, а Такао отворачивается, напоминая по цвету спелую вишню, и начинает что-то бормотать. И тут до Чуи с Осаму доходит, что их действия вызвали… Немного не те мысли, которые ожидалось. Упс. Неловко вышло! — Вы что там себе нафантазировали?! — взрывается Накахара, пока бледный, как смерть, Дазай, тянет руки вперед в умоляющем жесте. — Вы ебланы! Мы просто лежали вместе и… Блять… — теперь стыдно становится всем, или топ-3 худших способа оправдаться. Кейске от переизбытка эмоций садится на землю и всхлипывает, Такао закашливается, Накахара угрожающе берет лежащую неподалеку палку. Ситуация — жопа. Полная. — Вы, конечно, извините, но… — Кейске подает голос. Он почти багровый от стыда и смеха, валится бессильно на землю, продолжая захлебываться не то слезами, не то иканьями предсмертной истерики. Такао с нереально серьезным лицом лезет в портфель и достает какую-то коробку, которую протягивает, дрожа, Накахаре. — Это что? — Кейске, еле как успокоившись до приемлимого состояния, машет рукой, мол, открывай. Дазай подходит к Чуе со спины, тот, подозрительно щурясь, выполняет просьбу друга. — Скотины, вы, слушайте сюда, мамкины уебаны! — Да ладно… — Дазай с сомнением достает, алея щеками, поводок с веселой записочкой где-то сбоку: «Нашим любимым молодоженам, когда свадьба?». — Хотел сказать, оставим для собаки, но у меня аллергия. Кейске визгливо матерится, когда Чуя бросается к нему с целью хорошенько проучить, Такао, совладелец любимого маминого колли, задыхается, стоя на четвереньках, а Дазай, который интеллектом далеко от амебы не ушел, надевает на себя подарок. Если в их некрологе причиной смерти напишут: «Уржались досмерти вчетвером», то в принципе, можно сказать, что жизнь была прожита не зря.

***

Дазай так и не признается, что футонов уже во второй их приезд было два, но он, не желающий спать в гордом одиночестве, всеми правдами и неправдами уговорил бабушку убрать одну из постелей. Та, конечно, покачала головой, поворчала, но просьбу выполнила. В целом, ни Накахара, бессовестно валяющийся под чужим боком, ни Осаму, ласково перебирающий рыжие кудри в ночь перед отъездом, о таком повороте событий не пожалели. Это было еще одно их лето, которое кончилось восхитительно.