И все равно погибшая царица

Луна перебрасывалась немыми фразами со звездами, то и дело влетающими в нее и выходящими с другой стороны. Пропадая за ветвями деревьев, за широкими листьями, искры больше никогда не появлялись на ночном небе. Каждая из них — маленькая комета с длинным хвостом, вспыхивала всего на секунду, оставляя за собой блеклый путь в неизвестность небосвода. Никкаль насчитала всего пять за минуту — укутавшись пледом, она ритмично, точь-в-точь попадая в секундное движение стрелки на часах, постукивала пальцем по сложенному под ней втрое и выступающему в качестве сидушки спальному мешку. Рыжие волосы трепал неосязаемый ветер, нос, наконец, согревшийся, устремлялся выше, к мерцающим звездам, а спина, которую больше не нужно напрягать, чтобы удержаться на верном коне, не напоминала об этом ноющей болью. Опущенные веки вернули Никкаль на несколько часов назад — треск сухих веток такого особенно теплого в эту ночь костра перебивался вдребезги разбитой посудой на столах и дорожках сада, ударами друг о друга железных цепей и тяжелых кандалов, а на затворках памяти еще слышен рев Энки и голос Этана, молящим шепотом просящий поскорее уйти. Никкаль поежилась и сильнее сжала на груди плед. Молодые деревья отведенной под церемонию площади — теперь уходящие ввысь стволы и раскинувшиеся ветви над поляной, что им едва удалось найти после изматывающего побега из Ура, а потом и от словно назло начавшейся песчаной бури. Яства, коими были забиты до единого все накрытые столы — походные конверты с засохшими и оттого почти развалившимся сахарными булками внутри. Впрочем, не худший исход, не учитывая того, что на руке вновь красуется метка с шипастой лозой, обозначающая одно — им с Ниаллом вновь придется вернуться в столицу. В то время, когда все песком сквозь пальцы сыпется разрушенной надеждой. А ведь изначально жизнь, идущую своим чередом под ярким солнцем и с редкими дождями, обременилась всего одной, казалось, простой задачей — поскорее найти где-то там, далеко, лишь одного, самого родного студента академии. Но он — снова где-то там далеко, а она, титулованная самим Повелителем преступница, скрывается в чаще самого древнего в Землях Пяти леса, спасается светом и тенями Луны и Солнца. С людьми, которых теперь тоже ждут решетки и холодные камеры, гильотина и эшафот, так веселящие городскую и заскучавшую в стенах своих домов и мастерских толпу. Или, быть может, гордая одинокая тюрьма сродни той, где до сих пор подвешенный на рунические цепи, ослабевающий без связи с первородным Хаосом, оставался Кингу. — Красавица, не спи, — перебинтованные шиной из найденных крепких веток пальцы коснулись плеча, чуть подталкивая. Только сейчас Никкаль заметила, как сильно накренилось назад ее тело, и, если бы она вновь заплутала в своих мыслях, как в манящей дремоте, повалилась бы на стоящую за спиной палатку. Ияр уселся напротив на свой так же сложенный втрое мешок, ногами пододвинул походный котелок к костру. С немым вопросом он посмотрел в глаза Никкаль, и та молча подобралась ближе, подняла за металлическую ручку помятую в дороге посуду с водой и повесила ее на перекладину над танцующими языками огня. Она и думать не желала о том, как плохо выглядят слегка опухшие, выглядывающие из-под белой плотной ткани пальцы, и как же так вышло, что личного барда Пяти оставили без того, из-за чего он находился покоях Повелителей день и ночь. Взгляд неизменно цеплялся за его утрату, пускай и временную — Ияр не чувствовал без них своей души, но также хорошо, как и раньше, читал окружающих. Словно старье — его жалко выбрасывать, и, определенно, найдется что-то получше, потому что «старье» выполняет свою работу вполовину хуже прежнего. Оставшись в том же положении на земле, руками едва касаясь двух самодельных рогаток по обе стороны костра, она прикрыла веки и выдохнула. Размеренно и бесшумно. Как некогда она была научена на полевых практиках и как теперь по-настоящему освоившая это немногими днями раньше этой особенно ночи. Больше, чтобы прийти в себя и в очередной раз попытаться доказать, что она сильная и смелая… И пламя вспыхнуло, обволокло котел, а затем спустилось вниз и осторожно, словно ребенок, получивший разрешение на что-то для него немыслимо опасное, теперь трогало только самое его дно. Ияр посмотрел на девушку с нежной благодарностью, уставшие глаза выдавали внутри зарождающуюся вину, но он быстро отмахнулся от нее, как делал всегда — просто стоило перевести фокус на что-то другое. Он суетливо тронул лиру в набедренном чехле — на нем видны разошедшиеся швы, где-то побледнели позолоченные ветвистые узоры. Он наклонился, сложил руки на вытянутых коленях, и только потом, желая согреться, поднес их к костру. Никкаль вернулась на место, не поднимая глаз с примятой травы. Наскоро сняла с себя туфли, что они с Ниаллом и Су приобрели под сшитое на заказ платье за час до церемонии — последние с серебряными камнями на носке и каблуках, те, которые идеально сочетались с элегантной лазурной одеждой, под которой на всякий случай скрывался кинжал и мешочек с щиплющей глаза сушеной травой — поджала ноги и крепко, словно вжимаясь в последнее оружие, что осталось в бесконечной битве на кровавом поприще, обхватила колени руками. Сейчас «праздничный костюм», ставший ей единственной одеждой, — остальную пришлось оставить в номере отеля, чтобы бежать налегке — похож на лохмотья крестьянки: подол пришлось оборвать, когда он начал цепляться за ветки, а вода и грязь тяжелили легкую ткань. Полупрозрачные красные ленты на руках повторили его судьбу. Ей показалось, что на лицо упала капля, но никуда не скатилась, оставшись щекотным напоминанием мимолетного прикосновения. Она отняла глаза от коленей, которые стали защитой от всего, даже от темноты и рвущихся наружу, но до сих пор не сумевших выйти, слезам. Глубокая океанская гладь ее глаз с особой яркостью отразила в себе мягкий свет луны и яркие точки вокруг, теперь уже замершие звезды, но ни единого дождевого или самого простого облачка над головой не проплывало. — Хочешь, сказку расскажу? — перебивший дуэт баюкающей тишины с треском тлеющих углей хрипловатый голос Ияра заставил Никкаль оставить поиск ответа на мгновение ее волнующие вопросы. Она въехала подбородком в колено и обиженно зашипела, на что бард лишь усмехнулся и жестом показал потереть ушибленное место. — О чем? — небрежно и с тоскливым безразличием сорвался с ее губ вопрос, пока она сосредоточенно растирала место удара. Ияр помедлил, ожидая, когда закончит в где-то совсем рядом петь сверчок, и разгладил ребрами ладоней складки широких зеленых штанов, чтобы мелодичным в этой глуши шепотом продолжить: — Моя душа помнит слишком много историй, чтобы поведать тебе только одну, яркая Никки, — он мягко отступил, оставляя ей самой этот искренний выбор — Ияр знал, слишком долго приходилось смирением наступать на глотку собственной песне. — Сказку о том, как поскорее добраться в академию, — она устало прижалась щекой к колену и в ожидании устремила на него поникший взгляд. Ияр ответил ей пронзительным — Никкаль видела, он хотел чему-то улыбнуться. Вероятно, тому, что даже сейчас, когда весь мир трещит по швам, как в самых страшных кошмарах, смог привлечь ее внимание, казалось бы, к такой незначительной вещи. Никкаль усмехнулась своей мысли, и Ияр заметил, как приподнялся уголок ее губ. — Получается, о насущном? — он шуточно выгнул бровь и продолжил улыбаться самой очаровательной и невинной улыбкой, но через мгновение между бровей появилась складка, бард посмотрел куда-то мимо ее плеча — на палатку, откуда донеслось усталое и какое-то только самому спящему в ней Ниаллу понятное предложение. Никкаль облегченно выдохнула — он обещал еще немного посидеть над уцелевшими картами в свете оставшихся свечей, но шли часы, и только было слышно шелест бумаг и скрежет о нее угля. Она не знала точно, сколько Ниаллу пришлось не спать, но сейчас она готова поблагодарить любое Божество, еще оставшееся на их стороне, что он позволил себе короткий отдых до рассвета. Никкаль кивнула, когда бормотание за спиной стихло. — Тогда каков следующий шаг? — вкрадчиво отозвался Ияр в тишине важным вопросом, хоть они оба знали, что в планах Никкаль, Ниалла и Су — доставить Ияра в академию, чтобы оставить в ректорском кресле. Время поджимало. До следующего пункта, уже вдоль и поперек перечеркнутого плана, что и без того изменялся слишком быстро. — Вызволить Кингу, — Никкаль почувствовала тепло под солнечным сплетением — словно подвешенная жемчужина и тот, кому она принадлежала, услышали ее. Словно опомнившись, она поспешила дополнить с серьезным восклицанием: — И тебя оставить в академии. Ты никуда не пойдешь! — Меньше народу — меньше жертв? — попытался оправдаться Ияр и постарался почесать затылок, но лишь взъерошил рыжую копну. Он закатил глаза и пригладил ее насколько позволяло положение рук. — А тебе так хочется побыть в их положении? — раздраженно бросила Никкаль. Ей в самом деле не хотелось пререкаться, но и Ияр упертым настолько, что бараны в фермерских загонах казались покорнее. — О, нет, красавица, — Ияр хитро прищурился, но за лисьим взглядом, что делал глубже отражающийся в глазах цвета раскаленной бронзы огонь, крылось что-то гораздо более темное, чтобы это удалось раскрыть слишком быстро, — Я слишком свободен, чтобы ею стать. Стать не намеренно. Ияр не стал дополнять фразу из-за обременившей его надежды, а Никкаль… Она и без того не хотела вспоминать ночь, когда ладонь барда уверенно легла в бледную и болезненно тонкую руку его бывшего, в тот момент словно ожившего и вновь повеселевшего в предвкушении, Патрона. — Так что же до сказки, — он поймал на повязку вырвавшуюся из огня маленькую искру, которая сразу же потухла, оставив от последней, самой яркой и не ранящей глаз, белой вспышки темный след. Ияр загадочно повел рукой в сторону, стряхивая пепел, но не разрывая взгляда с Никкаль. — Расскажу тебе легенду о царице Семирамиде. — О той, что отдала престол сыну и обратилась белым голубем? — Никкаль потянулась ко входу в палатку умиротворенно посапывающей Су и достала еще один плед. Ияр скривился. — Брехня это, — Ияр дождался, когда Никкаль уложит на свои плечи покрывало, и только тогда продолжил: — Я расскажу тебе запрещенную Энки версию. О голубе и сыне — интерпретация для полок городских библиотек. Никкаль прижала клубок из пледа к рукам и груди, сильнее сжалась в сохраняющий тепло комочек. — Как-то слишком много историй Энки позволял себе запрещать, — язвительно пробормотала себе под нос Никкаль. Ответом ей стало недоумевающее мычание Ияра. — Почему она была запрещена? Только сейчас Ияр расслышал вопрос, что нарочно прозвучал громче. — Я сопоставлю моменты из легенды и настоящее прошлое, а ты постараешься угадать, хорошо? — Ияр было хотел достать свою верную спутницу, но опешил, горько усмехнувшись — теперь помощниками, новыми и совсем неизвестными, которым бард никогда не доверял легенды в своей голове, положившись только на одну-единственную, стали вокруг собравшиеся светлячки, шелест широких и округлых листьев и где-то ночное уханье пернатых сов. Никкаль заинтересованно, позволив себе отпустить тяжелый груз с плеч, немного подалась вперед, молчаливо и выраженно, чтобы в темноте за светом костра точно остаться увиденной, кивнула. — Тогда слушай. Оставшийся подвластным самому себе костер вспыхнул, словно тоже возжелал услышать легенду. — Однажды, после войны, у новоиспеченной правительницы Харана от любовника, которого она с особым усердием скрывала — даже о своем городе она заботилась не так трепетно, как о своей главной тайне, — родилась дочь с большими глазами, как у ее матери, и волосами огненными, как у ее отца. Устыдившись, она убила отца новорожденной малышки, а ребенка оставила в пустынной каменистой местности на погибель. Некоторое время младенца вскармливали животные, принимая за детеныша, но вскоре девочку нашел проходивший мимо пастух. Он принес ее в свою деревню неподалеку, оставил на воспитание своей семье и нарек ее… — он выжидающе помедлил, словно спрашивая у себя самого разрешение продолжить рассказ. — Нарек ее? — подбивала его внимающая каждому слову Никкаль. Она будто вышла из транса, выпрямила спину — позвоночник отозвался противным хрустом, а сама она — болезненным стоном. — Раз у нас загадки, то и будет, как в переписанной версии, до твоего ответа — Семирамидой, — он сладко потянулся и продолжил под недовольный вздох своей слушательницы, которая хотела что-либо возразить на его изворотливый ход: — Девочка росла и хорошела, была послушной и очень умной, по красоте превзошла трех своих сестер и всех подруг. Однако вскоре старая деревня оказалась сожженной пустынными разбойниками и ворами, и двадцатилетней девушке пришлось скитаться. Она пряталась от песчаных бурь за камнями, скалами, пережидала дожди в лесах, охотилась умело и так же умело торговала найденной добычей и сокровищами погибших путников. Но сладость не длилась весь ее путь — не справилась бойкая Семирамида со стаей изголодавшихся гиен, оставили они раны на плечах, ноге и руке. Деревень поблизости не было, не проезжали караваны, и только когда забрела она в лес — услышала плещущуюся воду и поспешила туда. На берегу полураздетым стоял черноволосый мужчина с глубокими ранами от мечей и стрел, на траве осталась сложенной одежда и красовалась на ней черная нашивка генерала. Раны на нем затягивались быстрее обычного, когда он выливал на себя воду из озера, освещенное особо ярким в ту ночь светом луны. Молча Семирамида наблюдала за его действиями, а затем и осмелилась повторить, не выдержав боли и не дожидаясь его ухода. Генерал, устремив на нее взгляд своих глубоких медовых глаз, без всякой пошлости, предложил ей помощь, на что уставшая путница согласилась. Они увлекли друг друга разговорами о закончившейся незадолго до ее рождения войне, о заточении Великой Матери, о том, как теперь цветет территория, что получила название — Земли Пяти. И продолжили они свое путешествие вместе, ненадолго останавливаясь то в глухих деревнях, то в тавернах крупных городов. Пока вновь не нашла их разлука. Умница Никкаль, догадалась ли ты об истинном имени Семирамиды? — Нингаль… — с хрипотцой выдавила девушка, только сейчас осознавшая, почему Ияр не стал рассказывать легенду до конца. Однако в голову закралась иной загадкой мысль — догадывался ли Ияр о том, что она знала самый ее конец, или это была попытка сохранить интригу до конца? — Верно, — Ияр расплылся в улыбке, теперь больше напоминающий довольного накормленного кота. — Почему ты решил рассказать именно о ней? — теперь кажущиеся далекими воспоминания с тоской защекотали закорки памяти. — Потому что дальше идет часть, которая, возможно, поможет тебе вызволить Кингу, — Ияр поднял руку в привлекающем внимание жесте — на самом деле, это должен был быть один только указательный палец, — Так, слушай легенду дальше, лучезарная Никкаль. Пленили Кингу… …в пещеру, что укрывает собою могучую реку Хубур, что играет свою особенную мелодию ударами о скользкие камни капель с острых перевернутых скал. За то, что однажды выступил против нынешних Повелителей и не признал их могущества над Первобытным Океаном. За то, что осмелился показаться в тряпичных хламидах на торговых улочках с девушкой, чьи волосы походили на только что заваренную с молоком карамель, которую ныне звал Госпожой. Нингаль умела творить своим огнем цветки необычайной красоты и искрами рисовать узоры — лишь недавно в их долгих странствиях, на ночных перевалах у костра, Кингу смог пробудить еще давно замеченные Первородным Хаосом внутри нее задатки к магии. О них никогда не сообщало тело, а сама магия была словно брызги сока из лопнувшей от невесомого нажатия на оболочку спелой ягоды. Но никак не желал ее огонь подчиняться, когда обжигающей плетью мог спасти — неконтролируемо вырывался и сжигал листья на кустах и деревьях, хворост и палатки в лагерях пустынных грабителей и деревянную мебель в перебранках в заполненных пьяницами тавернах — там беспокоили поменьше. Их доверие — сродни сплавленному головоломкой из завалявшихся в мастерской заплаток щиту, каждая из которых лита самыми крепкими металлами, и оттого мягкими переливами расходились на нем пятна то цвета ржавчины, то белые-белые, словно отполированное железо. Нингаль знала об амулете, что Кингу всегда носил во внутреннем кармане под сердцем, чтобы не привлекать к ним лишние взгляды. Знала, что жемчужина внутри — это связь, потому делила она с генералом сотворенный Матерью подарок, оберегаемый лапами дракона, когда рассвет и сумерки велели расстаться. Она была научена видеть его во снах в холодные одинокие ночи, а он говорил ей, сколько знал, и холодными губами поцелуй в лоб значил одно — она может верить их в скорую встречу. Кингу не сражался в полную силу, боясь задеть торговцев, спрятавшихся по углам своих лавок, горожан, в этот мирный и солнечный день пришедших на главный рынок Ура. И не сбежал в Хаос — что-то, словно цепи, держало. Удерживала его явно не Нингаль, что по воле случая оказалась далеко от навесов — на площади, пожелавшая подождать его у каменного фонтана. Сорвавшись от громкого хлопка, она ринулась в этот злосчастный торговый коридор, словно рыба на приманку, огибая испуганных и спотыкающихся друг о друга прохожих. Стоящий на коленях Кингу, запястья которого за спиной Шамаш скреплял кандалами, не смотрел на спутницу — лишний взгляд или движение воспринялись бы Повелителями, как призыв к действию и поводом заточить Нингаль. Но ее порыв… он опередил последствия в миг разработанного в его голове плана. Он слышал, как на колени упала и она, а мягкий и отдающий приторной сладостью голос попросил ее не двигаться — Кингу видел лишь белые волосы, что коснулись, когда один из повелителей наклонился к уху Нингаль, усыпанных песком каменных плит. Зашуршала ее хламида, и безмолвно, лишь только с невинной усмешкой, тонкие пальцы выудили амулет. Кингу кольнула странная боль. Нингаль не спускала с него глаз, с ним одинаковых по цвету — и только когда сопровождающие Повелителей тюремщики, в столице названные «псами», скрылись за поворотом, она позволила опустить голову ближе к земле. — Хорошей дороги, — пожелал ей полушепотом голос над ухом. Прохладные пальцы отпустили запястья. Так хотелось развернуться и швырнуть вслед разгорающимся в грудной клетке огнем. Но впервые сдержала его, как те самые «псы» своих подопечных-животных, распугивающих своим рычанием народ, на поводу. И совсем не поняла, во благо ли. Более Нингаль не покидала города. Не заводила знакомств — разве что платила за информацию магам близ врат обители Пяти, подслушивала в тавернах пьяные новости и сплетни, нигде не останавливаясь надолго, боясь, что повторит судьбу своего спутника. И не потому, что боялась неволи и решеток. Боялась не смочь вызволить его. Безумный — вернее сказать, бездумный — план зрел в голове недолго. Верх брали то ураган из боли и чувств, то вполне оправданный риск — если не приходит за ней, значит, не может, а если не может, то вдвоем придется провести жизнь в тюрьме. И вновь одинокая, тоскливая свобода не приносила никакой надежды — словно какой-то порочный круг. Под сопровождение в эту ночь особенно ярких звезд и полной, как и в их с Кингу первую встречу, луны она обогнула сады Зиккурата и отворила, на ее удивление, незапертую заднюю дверь, что отводилась под различные нужды на ужинах помощникам Пяти. Совсем узкий коридор вывел ее в зал. Через украшенные деревом узоры на окне проникал белый мягкий свет. Тихими шагами она петляла по коридорам, стараясь найти северное крыло — упрямая и весьма гордая женщина из района магов, куда заглянула Нингаль, поведала, что обители Повелителей именно там. Сама Нингаль, впрочем, была рада любой, даже самой маленькой крохе информации — она отдала за нее почти все оставшиеся монеты. Возможно, и правда высоко ценились знания об устройстве Зиккурата — особенно от той, что представилась весьма дорогой гостьей на какой-то предстоящий праздник, названный «Церемонией приветствия Пяти». Кингу учил ее находить неупорядоченный Хаос вместе с тем, как по заданию следовало поддерживать огненные фигуры. Он чувствовался от человека нервного среди спокойных, их всегда можно отличить — даже на вид, даже в одной позе сидящих и не шевелящихся. Энергия, исходящая от жемчужины, чувствовалась внезапным наступившим спокойствием, таким манящим и затмевающим разум. Она не желала подчинения юным и неопытным магам, людей уродовала вовсе. И сейчас, прикасаясь к дверным ручкам, она взвешивала ощущения, как на чашах золотых весов. От центральной комнаты плечи покрылись мурашками, и она уверенно, однако стараясь не издать ни звука, открыла дверь. Шкатулка на рабочем столе — все внутри изнывающе тянуло к ней. Ближе. Еще несколько шагов по кабинету, темного из-за цвета мебели и растений у окна. В ней и правда лежал амулет — блеклый, потухший. Неужели так просто? Или звание «молодых Повелителей» полностью оправдывало их неопытность и уверенность в высоком положении? Сейчас это не было важным — главное бежать без оглядки, за возведенные стены и подальше от сотворенной повелителями роскоши покоев… Ияр отпил горячего чая. Он довольно промычал разными тембрами, заново разминая уставшие голосовые связки. — Поэтому легенда запрещена? — улыбнулась забывшаяся в сказке Никкаль и подлила себе еще ароматного и успокаивающего напитка — она была очень благодарна Су за то, что взяла его с собой. — Что? — непонимающе уставился на нее Ияр. — Потому что юные и неопытные повелители забыли поставить у входов охрану. — Какая смышленая, — бард удовлетворенно хмыкнул, улыбаясь. Перехватив чашку поудобнее, поморщился от сковывающей его движения боли, — Верно. Энки не хотел, чтобы кто-то узнал их позор, вот и сразу же, как только первый переплет книги попал в его руки — велел переписать. Впрочем, эта причина не единственная. Рассветные лучи тронули уходящую черноту ночи. Ияр мазнул глазами по небесам, вернулся к Никкаль. — Ниалл просил разбудить с рассветом, — он задумчиво поднес руку к губам. — Не так много времени осталось… — Эй, не обрывай на самом интересном, — Никкаль нахмурилась, сверля недовольным взглядом. — Возвращаясь к легенде, амулет удалось заполучить? — Только жемчужину, — она помедлила. — У матери… Ияр не стал продолжать, все, как друг и лекарь, понимая — с намеком и призывом к действию посмотрел на нее, продолжил: — А во снах как путешествовать, знаешь? — Знаю. И с Кингу связывалась, — несколько месяцев назад Никкаль бы не поверила себе. — Тогда как заполучишь амулет — используешь следующую часть легенды. — Лахаму, — она прыснула. — Как инструкция. — Вы с Нингаль весьма похожи, — он вновь встретил хмурый, как небо перед грозой, взгляд Никкаль, оправдательно и осторожно дополнил: — Надеюсь, не судьбой… — И о ней я знаю, — воздух вокруг стал не просто сжиматься, а накаляться до необычайных высоких температур, и, если бы она сейчас решила пошевелиться — непременно обожглась. — Тогда остаток легенды для тебя и правда будет инструкцией по выживанию в те времена, когда Шамаш может звать тебя «преступницей», — от нескрываемого раздражения, граничащего с разочарованием, он перестал улыбаться. Теперь они смотрели друг на друга, как нахохлившиеся голодные и не поделившие добычу совы. Никкаль сдалась первой: — Продолжай… Ияр победно ухмыльнулся. — Во сне, в который Нингаль попала сразу же, как возвратилась обратно в номер отеля и сжала в руках до побелевших костяшек его амулет… …Кингу не отказал ей в просьбе — постарался объяснить то, для чего еще нужна вещь в ее пальцах, о реке, которой нельзя касаться, пока лишь душа ее рядом, а не тело, о том, что именно из нее водой играючи обрызнули их на площади с остальной толпой, ничего не заподозрившей, о кандалах, что сдерживали его на том каменном островке, о путях Хаоса, которыми она могла воспользоваться, сосредоточившись на этом месте, представить, что она — звезда, пересекающая ночное небо и с такой же скоростью она переносит сюда целиком. Горячий завтрак пришелся по душе, последние деньги, по наставлению Кингу, она отдала кузнецу, чтобы вылил ключ с тремя зубчиками слева направо — только его он успел разглядеть на бедре у заковывающего его в цепи Шамаша. И отмычку, если он окажется неправ. Она нашла уединенное место под широким деревом в парке, до ушей доносился мягкий и ласкающий слух шум водопада в центре длинной аллеи. Сосредоточилась на сырых стенах, на бесшумной, но могучей реке, на том холоде, что, крадясь, тронул плечи, на островке и на цепях, на противно бьющемся железе. Недостаточно. И вновь, как и в каждой ее попытке — слишком мало образов. Она словно проваливалась в сон и дергалась, пробуждаясь, как при падении в нем. Нингаль открыла глаза. Она верила Кингу, верила в его достаточно красочную метафору и свое правильное ее понимание. Словно амулет хотел большего. Что-то съедало изнутри — вина, а пыткой стала разлука, такая сильная и горькая. Она терпкостью оставалась на языке и на закусанных губах, безжалостно скребла душу. Подгоняла ее, слабую и неумелую, никогда не способную сравниться с генералом Тиамат. На запястьях остался холод кандалов, в груди сжались легкие так сильно, что, казалось, сейчас она задохнется, а к горлу подкатил ком — он сильный, он дождется, но как же холодно и больно в этой тюрьме. Как же хотелось согреть… Полуприкрытые в тщетных попытках собраться глаза застелила, наконец, родная фиолетовая пелена. Всего на мгновение, чтобы забрать все силы в ногах и уронить на голые камни и ледяную лужу со временем образовавшейся проталине. Остались только ладони, упирающиеся на выступ и уберегшие ее от удара. Шепот в голове приказывал бежать, не то погибнет она и Кингу в придачу, ведь вот она, здесь, на запретной и снаружи охраняемой территории, так бесцеремонно нарушила закон, и теперь их головам грозит покатиться по эшафоту на потеху народу. И ноги бы послушались, их снова наполнила бы сила, дающая в страхе убежать хотя бы на небольшое расстояние, туда, где хотя бы не увидят первый час, если бы не с холодной собранностью и спокойствием твердый голос, эхом отразившийся от стен: — Нингаль. Кингу не шевелил цепями, лишь доносил четкость и глубину звучания имени до родных ушей. Он бы помог оправиться от путей, но сейчас был бессилен — сердце отчаянно ударялось о ребра, а глаза раскаленными иглами пронзали ту, что старалась избавиться от навязчивых образов вокруг себя. — Здесь опасно… — только сумела выдавить дрожащим голосом Нингаль. В ответ Кингу чеканил каждое слово. — Нингаль, у тебя в руках мой амулет, тебя никто не посмеет тронуть, — его голос отпугивал перед ее глазами извивающиеся щупальца и выглядывающих чудовищ из-за скал. — Вдохни со мной. Она подчинилась, закрыв глаза и сделав глубокий вдох. Кингу повторил это с ней. — Теперь выдохни, — и она выдохнула. Рвано — все еще боясь, но доверяя. — Отпусти разум и расслабь тело. Нингаль позволила себе отнять от груди амулет. — Ушли? — только сейчас девушка вновь увидела по оголенному плечу струящиеся черные волосы, свежую рану на торсе и голову, с трудом удерживаемую выше привычного прямого положения — скалистый выступ, куда привели ее Пути, был выше. Он устало улыбнулся, когда она кивнула. — Ты молодец, госпожа. Нингаль ответила ему такой же усталой улыбкой, но читалась в ней победа. Над собой, над Пятью, над всем этим миром, который трещал, но не рвался — слишком таинственен дар Тиамат. Ботинки опустились в воду, промокла легкая ткань штанов — ледяная и бодрящая, но Нингаль ступала по дну, словно окружала ее не гладь, а озлобленные волны. Кингу ни на секунду не отвел взгляда, не прекращал думать — каждый шаг отсчет стрелки на часах, томительное ожидание того, что неизбежно произойдет. Она коснется его, проведет ногтями по плечам, и Кингу забудется в этом успокоении всего на секунду. Он опустил глаза на обувь, уверенно ступившую на остров, потом его взгляд коснулся коленей, замерших почти у его лица. Нингаль и право не оставила без внимания сухую кожу опущенных плеч, по шее провела ладонями и оставила их на шершавых щеках. Кингу поддался, когда она повела руками вверх, мягко приподняв голову — расслабленные веки выдавали в нем успокоение и благодарность, и только обстановка вместе с режущим холодом давили легкой тревогой. Нингаль невесомо провела большими пальцами по скулам и коснулась черных и ровных симметричных по углам его глаз затемнений. Она нежно улыбнулась, вспоминая, как впервые он отреагировал на ее неловкую попытку нарисовать себе подобные — отметил, что так она еще сильнее, вместе с импровизированными усами на щеках, похожа на прыткую кошку. А затем, едва касаясь ее мягких губ и долго их не отпуская, поцеловал. Здесь и сейчас она словно вернула ему его признание об их накрепко связанном доверии — но не в ее власти и не в ее пылающем сердце бесстрастие и кроткая благодарность от достижения практически невозможной, как изначально казалось, цели. Она грани с жадностью, внутри опьяняющим и подгоняющим обмякнуть на его шее порывом, прильнула к его от трещин заживающим губам. Кингу ответил ей тем же — безмолвно, сдержанно. Словно тягучая сладкая патока, она увлекала в себя обоих, но Кингу запретил себе и Нингаль ей поддаваться. Желание дышать друг другом, безустанно, еще дольше, пока не потеряют последние капли воздуха, плененный генерал болезненно вырвал из их грудей и от него же защитил ту, что подобна неупорядоченному Хаосу — пылкая, обжигающая и им, созданием сгустка темно-фиолетовой энергии, ненасытная. Впрочем, и он напоминал его: тогда, когда отпускал с ней себя и отбрасывал куда подальше — неважно, вместе с одеждой на пол, в дальний ящик или на хранение за ними наблюдающей Луне — все мысли. Нингаль лишь ненадолго позволила поставить свои колени на его бедра, чтобы перевести дыхание. Кингу смиренно ожидал, склонив голову к плечу, уперевшись в него прохладным и влажным лбом. Его ладонь приняла в себя вложенный Нингаль амулет. А потом с грохотом рунические кандалы разбили воздух после долгого, почти ювелирного, с ними вождения, друг о друга ударились скрепленные цепи. Кингу почти сразу же поднялся с колен, схватил Нингаль в охапку и, тихо извинившись, прыгнул Путями за городские врата… Из палатки, растирая лицо руками, выбрел, казалось, так и не отдохнувший Ниалл. Ладонь легла плечо Никкаль, и та лишь задрала голову, встречая сонный взгляд. — Доброе утро. Ниалл коротко улыбнулся в ответ. — Как вы? — Ниалл достал из сумки еще одну кружку и налил в нее настоявшегося чаю. — Ияр рассказал, как мы сможем вызволить Кингу, — Ниалл вопрошающе вскинул бровь, — Только не рассказал, что было в той легенде после освобождения. — Ничего особенного, — Ияр поднялся со своего места, отходя к палатке Су. — Кингу и Нингаль поймали и приволокли уже к Четверым — Эрешкигаль тогда уже была заточена в Иркалле. Энки велел казнить и Нингаль, и Кингу, но тот предложил им свою верность в обмен на жизнь Нингаль, на что Шамаш, на удивление, согласился — объяснил, что Нингаль еще понадобится. Так и случилось, и план Энки относительно сбылся, когда она погибла, украв у Кингу амулет. — Верность и презрение… — поникла Никкаль. — Они всегда относились к нему не до конца открыто, и Кингу это понимал, однако цель его была другой, — Ияр открыл палатку и потрепал девушку за лодыжку, пробуждая. Она вскочила, посмотрев на него раздраженно, а потом, не сдержавшись, зевнула. — Но Нингаль не знала о том, как на самом деле влияет амулет на Кингу, и это сыграло Повелителям на руку. Не хотел представать перед возлюбленной чудовищем? Боялся ранить ее? Я не знаю. — А река? — Никкаль сложила в мешок снятый с плеч плед. — Как они перебрались через нее, если вода в ней — противник Хаоса? — Амулет сильнее, — Ияр сладко потянулся. — На рынке у него его не было. Мы ничего не можем предвидеть. Никкаль осталась в своих путающихся мыслях. Но теперь она хотя бы имела цель и ее почти осуществимую реализацию. А пока нужно добраться до Академии и надеяться, что она все еще там стоит…