Жил на свете рыцарь бедный...

      Впервые она пришла за этим человеком в день его совершеннолетия.       На самом деле, конечно же, она видела его и раньше. И прийти могла раньше.       В те дни детская жизнь не стоила и гроша, а в Китае особенно. Дети умирали в младенчестве, или, едва выйдя из колыбели, умирали от непосильной работы, от побоев, от лопнувшего в мозгу сосуда. Много ли стоила жизнь маленького бродяжки, лишившегося родителей?       Но этот ребенок упрямо цеплялся за жизнь, ухитрился задружиться с кладбищенскими котами, спившимся чиновником и беглым подкроватным монстром, который и научил его читать, весело дудел на флейте и бегал в ужасе от собак. Он уже тогда ей нравился, особенно после того как, навернувшись в яму и чуть не сломав себе шею, встал, отряхнулся, поправил рваную штанину, улыбнулся во все двадцать три зуба и выпалил:       — Тётя, а ты почему такая черная? Может, тебе сходить в баню?       Неловко признаваться, в тот миг она растерялась.       Бесконечные похожи на людей, но они не люди, а лишь те, кто со всяким говорит на его языке и время от времени носит одежды плоти. Как ее братья и сестры, она умела принимать любое обличье, неважно, лотосовой девы, валькирии, берберки или жительницы далёкого Теночтитлана, о котором здесь ещё никто не знал.       Каким-то образом мальчик-флейтист разглядел ее любимую одежду. И смотрел с весёлым любопытством, будто увидал неслыханное чудо, а над его головой горел начертанный красным иероглиф «рулевой».       Она невольно улыбнулась в ответ. Знала, что это значит.       — Потому что я пришла из Африки.       — И там все черные? А умываться там надо?! А почему у тебя нет тени? Ты что, демон? А давай я угощу тебя копченой крысой, и ты не станешь меня есть, я невкусный и болтливый. Тебе пожирнее?       И, просияв лыбой в тысячу солнц, в самом деле протянул ей дохлую подкопченую крысу. На верёвочке.       А-а-а-а-а! Много чего видела она за эоны лет, но такого жизнелюбия не встречала давным-давно. Маленький бродяжка восторженно на неё таращился:       — А хвост у тебя есть? А рога? А копыта? Можно посмотреть?!       — Да помолчи же ты! — выпалила она в смущении. — К твоему сведению, молодой человек, неприлично просить даму показать хвост, если ты не собираешься на ней жениться!       Бродяжка скорчил рожицу. У него вообще была мимика человека, живущего в полном ладу с собой.       Если доживёт до совершеннолетия и не свернёт себе шею, если к такому безмерному обаянию прибавится красота, что ясно обещали черты лица, то кто-то начнет или опрокидывать царства, или обзаведется толпой воздыхателей, состоящей сплошь из мечтательных барышень и чересчур сдержанных юношей.       — Ну, хотя бы рога. Ну, пожалуйста….       — Зачем?       — А я на рынке скажу, что ты рога потеряла и впарю ростовщику коровьи или козьи. Только покрашу их, а то совсем уж врать будет неудобно.       Надо либо уходить, либо забирать бродяжку с собой, но она все медлила и задала самый глупый вопрос из возможных:       — Хочешь заработать денег?       — Денег тоже хочу, — бродяжка подмигнул ей заговорщицки, — но вздуть дядьку Циня хочу больше. А то, что он вдов обирает?       Это был момент. Из всех своих братьев и сестер она, за исключением разве что Морфея, стояла ближе всего к людям, а справедливость вовсе считала основой своей работы.       — Обирает?       Она заглянула в сегодняшний список. Имя бродяжки, написанное через иероглиф «ребенок», оттуда пропало, иногда случалось и такое, а сразу после него стояли старый пьяница под мостом и ростовщик.       — Ага.       — Больше он этого не сделает.       — Правда? Тетя, а ты кто?       Вот же неуёмный! Она не могла и не умела лгать, а потому ответила честно.       — Я та, что была всегда.       — А ты смерть или налоги?       В этот миг она порадовалась ровно одному: что, в отличие от брата, не решилась стать родителем. Полчаса такого чудища в чертогах — и она бы запросилась в отставку. Или бы прибила ни в чем не виноватое дитя.       — А какой ответ тебя напугает больше?       — Да никакой. Люди гораздо страшнее. Тебе точно не дать крысу? Мне не жалко, правда.       — Оставь ее себе и береги шею.       В тот день она ушла, не сказав свою обычную фразу: «Надеюсь, мы не скоро увидимся с тобой».       Жизнь большинства людей написана и определена от колыбели до могилы, и многое определяет игра случая, то, в чьей семье ты родился. Земледелец не проживет жизнь князя, а кочевник — монаха. Но этот ребенок…. Этот маленький бродяжка не имел написанной и определенной судьбы.       Он мог выбирать, и таких детей в последнюю тысячу лет рождалось все больше.       Оставалось лишь надеяться, что бродяжка вырастет и правильно распорядится бесценнейшим даром.       И поначалу все шло будто хорошо. Его забрали с улицы, приняли в семью, стали учить ремеслу экзорциста, то есть, конечно же, заклинателя.       Бродяжка рос, получил взрослое имя, и время от времени отправлял на встречу с ней речных гулей и мелкое демонье. Она следила за ним издали, отмечая про себя, что оказалась права. Барышни от этого чудовища млели, а один замкнутый и очень молчаливый юноша так и вовсе страдал над тем, что через какие-то две сотни лет назовут «серенадой». Ничего-ничего, ещё пара лет и этот страдалец наберётся смелости и признается, все через это проходили.       Чужие имперские амбиции камня на камне не оставили от чужой мечты и надежд, а у неё…       У неё и ее слуг выдалась неимоверно паршивая рабочая ночь. Она едва успевала считать ушедших и вытирать пот со лба.       Великий завоеватель, тоже человек со свободной судьбой, пришел в дом маленького бродяжки, вернее, первого ученика своего ордена. Реки крови пролились в ту ночь, и люди, достойные, хорошие, или, наоборот, бедные и злые, погибли страшной смертью.       Смерть, а точнее психопомп, временами неимоверно дерьмовая работа.       — Госпожа! — окликнул ее старший вестник.       — Что?!       — Двое спаслись, но жизнь их висит на волоске. Нам…       По воде среди бури в мире мертвых и живых плыла лодка, в которой сидели двое потерявших всё мальчишек.       — Вот когда сорвётся, тогда и придём. Надеюсь, они не наделают глупостей.       Прийти пришлось совсем скоро.       Она вовсе не учла ни безжалостности великого завоевателя, ни силы братской любви. Один позволил себя искалечить, а второй просто и от души отдал самое большое сокровище заклинателя, свой шанс на здоровье и долголетие. Отдал, вынеся чудовищные мучения, а после, когда до него добрались захватчики, упал на гору мертвых.       Здесь, на месте великой битвы прошлого, лежал один из ходов в ад.       Маленький бродяжка, потерявший все заклинатель должен был тогда умереть, и он умер бы, останься его сокровище при нем. Однако он цеплялся за жизнь, он был мужествен и упрям, он предпочел впустить в себя то, что прежде бы его убило и отравило. Ей полагалось оборвать чужие страдания: при падении заклинатель сломал себе ребра и позвоночник, уже одно это превратило бы его в калеку.       Этот человек с помощью отборной тьмы срастил наспех кости и пополз, а имя его в очередной раз пропало из списка.       Надолго ли?       Она подошла и помогла ему подняться.       Через несколько веков дурацкие романтики припишут ей преступную страсть к ангелической деве. В действительности же ей всегда нравилось вот такая несокрушимая упертость, не суть важно чья.       — Здравствуйте, госпожа, — сказал он хриплым голосом и попытался поклониться, ожидаемо завалившись набок, — простите этого недостойного, что он не может поприветствовать вас, как подобает. Вы за мной?       Она смешалась. Ещё пять минут она сказала бы «да», но теперь… этот человек в очередной раз все спутал.       — И да, и нет. Ты выворачиваешь судьбу наизнанку. Ты можешь уйти сейчас со мной, а можешь в другой день. При рождении тебе подарили свободу. Никто не в силах ее отобрать. Послужи… послужи мне.       Тогда человек поднял на нее решительные, злые и до странности светлые глаза.       — Госпожа, я не могу вот так умереть и бросить своего шиди. Госпожа, прошу, дайте мне ещё лет пять, и я сам приду к вам. Госпожа, я… вы сами знаете, насколько буйные те беспокойники, которые не смогли сдержать обещание и выполнить клятвы. Слово чести, я не стану бегать.       Против смерти бессильно само время, но и она отступает перед тоскующим и любящим сердцем. Она знала, что возможно вляпается в неприятности. Она уступила.       — Идёт.       И они ударили по рукам. Маленький бродяжка, молодой заклинатель и лучший ученик своего ордена умер. С горы спустился кошмар и убийца, не щадивший своих врагов, не знавший милосердия, потому что люди не были милосердны к нему.       Множество народу привел он на встречу с ней. Впору было пошутить об отношениях рыцаря и дамы, но до всей этой чепухи оставалась ещё двести лет.       Ее рыцарь честно собирался сдержать свое слово и помнил о том, что живёт взаймы. Ее рыцарь отрастил себе обязательства и конфликт двух долгов, и по вечной привычке пошел платить собой.       Ее рыцарь не любил людоедов. Особенно людоедов, которые принялись отыгрываться за преступления великого завоевателя на беззащитных.       Наконец, ее рыцарь обнаглел настолько, что вырвал из тьмы небытия живую душу брата той самой барышни, которая резала и наживую кромсала его.       Тогда-то и переполнилась чаша ее терпения. Живой мертвец, да ещё с разумом, с душой, способный мыслить, любить и страдать, само существование которого оскорбляло и ее, и Творца?! Первый раз за многие века она пожалела, что бритвенной остроты коса — всего лишь выдумка поэтов, иначе бы она пустила ее в дело!       — Ты что творишь?!       Голос ее разносился над мертвой горой, над лесами и торчащими из земли костями.       — Я дал слово, госпожа.       Не в силах справиться с раздражением, она выхватила из рукава плаща часы. В верхней чаше песка почти не осталось.       — Твое время, считай, вышло!       — И все же оно есть, госпожа. Я выполню свое обещание.       Лучше бы она забрала его в тот же день, но проклятые принципы, проклятая свобода выбора! Сколько бы ненужной крови удалось избежать, да и ее рыцарь ушел бы с чувством выполненного долга, а не в глубоком отчаянии. Каково это: убить мужа горячо любимой сестры, стать сначала причиной ее невыносимых страданий, а после — смерти? А знать, что ты не уберег доверившихся?       На мертвую гору к мертвым людям пришла Отчаяние, однако вместо удовольствия и торжества сестра испытала лишь глубокую досаду.       — Гляди, этот ещё шевелится, — сказала Отчаяние недовольно.       У неё самой волосы на голове шевелились от того, что в помрачении отчаяния вымысливал и открывал ее рыцарь. Ах, до чего жаль, что такое отважное сердце, такой острый ум сожрали любители власти и человечины. Ее рыцарь уже почти ничего не понимал и не осознавал, но все же находил в себе силы заботиться о тех, кого привел на гору. До самого конца он оставался свободным, и когда за ним пришла армия, то… Ее рыцарь выполнил свое обещание, перерезав себе горло куском зеркальца. Его тело разорвали на тысячу кусков мертвецы, ставшие вдруг похожими на бродячих собак.       После началось истребление и горе побежденным, а она… она едва успела спасти самые важные бумаги и расчёты. Людям не полагалось знать тайн Бесконечности. Особенно таких.       Ее рыцарь морщился, потирая разорванную шею.       — Я думал, меня развоплотит до небытия, госпожа.       — Нельзя развоплотить то, что по природе своей вечно. Но крепись, тебя ждёт Диюй.       — Я знаю. Я это заслужил. Госпожа, шицзе ведь встретилась со своим павлином?       — Это мне неведомо. Прощай, мой рыцарь.       — Прощайте, госпожа. Я был плохим слугой вам.       История могла бы на этом кончиться. Она вернулась к своим обязанностям, отдала рукописи на хранение брату, а ее рыцарь отправился в десять дворцов Диюй. Тамошние судьи не знали, то ли рыдать, то ли прикрывать лица рукавами. Христианский демон, один из князей Ада, попытался разинуть на неё пасть и вменить неполное служебное соответствие, покровительство самоубийце, который должен содержаться отнюдь не на курорте, и халатность. Она лишь махнула рукой.       — Ну, попробуйте докопаться до него. Только костей не соберёте. Он же вам вломит!       — Ничего, что я князь Преисподней?       — Я бесконечно сочувствую вашему горю, но на ваши деньги мой рыцарь у вас враг государства номер один. Как и все его братья и сестры по ремеслу.       — Попрошу! Второй после одной безумной семейки, а то и третий!       Ее предупреждениям не вняли и получили закономерный результат. Князь Ада потирал намятые бока и страдал. Очень громко страдал.       А вот нечего было выбирать для пыток и истязаний личину покойной мачехи ее рыцаря.       — А я ведь предупреждала, что он вломит.       — Ваша бесконечность, лучше бы вы молчали! К вашему сведению, этот подлец открыл чайную и флиртует с демоницами!       — А вам какая с этого печаль? Радуйтесь, что мой рыцарь — не ваша ответственность, не то, боюсь, он бы и Светоносного до ручки довел. Вытащите же из вашего пятачка иголки дикобраза. Смотреть больно!       — Не могу! Они заговоренные.       В этот миг она ощутила небывалое моральное удовлетворение: как же приятно вздуть этих пижонов из Ада. И это чувство хорошо сделанной работы не испортили ни мрачное лицо Сна за семейным ужином, ни очередная выходка близнецов, которые, как всегда, маялись от скуки.       — Любопытно, а что снится узникам в Аду? Тебе, старший брат, туда ведь хода нет, зато мои страсти и страдания трудятся, как пчёлки, ведь никто не в силах из Ада уйти.       Мама, папа, когда Страсть, наконец, угомонится, невозможно же! Сон, надо отдать ему должное, никак не изменился в лице и медленно, с расстановкой, что у всех челюсти заныли, прожевал устрицу.       — А они пробовали? Двери Ада не заперты изнутри… Может, однажды кто-то и сбежит.       Сказать бы, что у нее засосало под ложечкой в неясном предчувствии, но она продолжала мучить свою грешную устрицу и мысль о том, что кажется, за двумя соотечественниками ее рыцаря, потерявшими совесть и стыд, ей придется прийти лично, надо лишь дать времени сделать свою работу.       Не прошло и года, как на всю преисподнюю прогремел скандал.       Ее рыцарь не то сбежал, не то его украли, и теперь чиновники Янь-вана носились, как блохи по лисице. Она сама чувствовала такую гордость, точно ее сын подстрелил на охоте седалище неправедного царька, терроризировавшего соседей.       Следовало нанести визит, поздравить свое чудовище с новой жизнью и спросить, как же у него получилось?       Вместо расспросов ей пришлось наблюдать донельзя неловкую сцену с попытками господина в белом уложить свою великую любовь спать.       От окна дома, где жили эти двое, метнулась длинная тень, оказавшаяся до крайности легкомысленным эротическим сном с огромным декольте.       — Прогуливаем работу? — не могла она не поддеть.       Сновидение, до безобразия похожий на ее рыцаря, нахально подмигнул.       — Госпожа, я двадцать с лишним лет показывал этому птеродактилю картинки весеннего дворца. Он медленный. До него все доходит… с трудом!       Мучивший гуцинь юноша, а теперь уже взрослый мужчина и впрямь напоминал птицу. Очень здоровую птицу. И все же она спросила:       — Почему птеродактиль?       — Потому что, госпожа, вы не представляете, как он орет внутри. Оглохнуть можно! Пусть хоть применит знания на практике, а я сегодня проставляюсь и пьянствую. Не хотите приобщиться к здешнему вину?       — А давай!       Утром несчастное сновидение страдало от жесточайшего похмелья, а она… выждав удобный момент, когда ее рыцарь остался один, легонько тронула его за плечо.       У ее рыцаря теперь было слишком мягкое, кукольно-нежное, так неподходящее прежним чертам и душе лицо. Глаза, правда, остались все теми же, а над его головой вновь горел знак рулевого.       — Госпожа, вы за мной?       — Не сегодня. Но я прошу послужить мне.       — Каким образом?       — Приведи ко мне двоих. Человека с сотней лиц — вечную жертву и человека с обидой размером с океан.       — Что мне для этого делать?       — Ничего, — она широко и искренне улыбнулась. — Точнее, следуй судьбе и не мешай людям быть собой. Сделай это — и мы долго не увидимся.       — Что же сделали эти люди?       — Забыли, что должны сами платить по своим счетам.       Больше она не сказала ни слова, а ее рыцарь сам со всем прекрасно справился, хотя после так называемой встречи выпускников в храме богини милосердия она была готова орать и сбежала к брату пьянствовать. Весь этот чудовищный стыд оказался слишком для ее нервов.       Особенно ей было жаль двоих: человека, которому всю жизнь лгали и который сам был обманываться рад, и названного брата своего рыцаря. Много лет он ненавидел брата, сотворил множество зла и несправедливости, и… в один день узнал, что ради любви к нему себя добровольно искалечили, а затем и вовсе вышвырнули из жизни и общества.       Здравствуй, раскаяние. Здравствуй, стыд. Ох уж эти глупые и бестолковые младшие братья!       Надо отдать должное Сну: тот ничего не спросил.       — У меня такое чувство, что ты переживаешь за чужие отношения, как за свои.       — Сделай одолжение, — у нее после извлечения из гроба душ двух отчаянно ненавидящих друг друга покойников болело все, — брат мой, не умничай!       Она честно думала, что явится за своим рыцарем лет через шестьдесят, когда он угомонится, совершит все положенные ему великие открытия, воспитает толпу недорослей, перепортит и обесчестит со своим драгоценным птеродактилем все окрестные бочки и кусты, но… это чудовище вдруг взяло и просто ради смеха добилось для себя и птеродактилевой родни бессмертия.       — Не понимаю… — честно сказала она брату. Тот хмыкнул.       — Люди странные. Чего ты не понимаешь?       — Всего! Как можно применять возможность без тела путешествовать по всем мирам и временам, право говорить с Творцом на равных на… вечное заключение в консервной банке?! Это ужасно скучно!       Это же как отказаться от отпуска, от свободы, от заслуженной пенсии! Вот ей отпуск вообще не положен, а некоторые от него сбегают!       Брат всем собой изображал вежливость, удерживая неприличные смешки.       — Нууу… это чужой выбор, сестра. Ты сама мне об этом говорила.       — Замолчи, зануда!       Шли века. Ее рыцарь служил науке и нашел себе множество занятий. Открытий столь чудовищных, как к первой жизни, он больше не совершал.       Через пятьсот лет она пришла к нему и сказала:       — Если ты все же решишь уйти дальше, то лишь позови меня.       Ее рыцарь улыбнулся.       — Мне пока некогда, госпожа. Позвольте сделать вам подарок?       На ее ладонь лег серебряный медальон, изображавший женский череп в маковом венке.       — Белая Девочка?       — Мы недавно вернулись из Нового Света. Там ей поклоняются. Я решил, что вам подойдёт.       — Льстец.       — Госпожа, я сроду не умел прилично врать. Но я подумал, что из бессмертных вам никто не дарит подарков просто так.       — И ты решил нарушить традицию?       — Я этим всю жизнь занимаюсь: нарушаю правила, разрушаю традицию и баламучу воду.       — Продолжай в том же духе. Но не вздумай подарить мне дохлую крысу!       Она почти пришла за свои рыцарем и его птеродактилем через двести лет, только… только если её рыцарю давали две дороги, он всегда находил третью.       — Не сегодня, госпожа. Не сегодня.       — Я подожду.       Через сто пятьдесят лет она сама пришла к нему за помощью.       Родная страна ее рыцаря встала на дыбы, мир пережил две невиданные и страшные войны, изменился до неузнаваемости, но остался прежним. Ее рыцарь теперь служил врачом, жил на другом конце земли и ночами гонял английских покойников. Теперь он знал о смерти все. Ну, или почти все.       — Что желает госпожа?       Они сидели октябрьской ночью в парке возле больницы. С этой смены она забрала троих.       Ее рыцарь принимал это, как должное.       Она была благодарна.       — Не стану ходить вокруг да около. Мой младший брат пропал. Я… я знаю, где он, но не могу помочь. Это сделает его должным мне и породит круг больших обязательств. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты ведь сам был старшим братом. Это… навсегда. Нельзя отказаться от ответственности и первородства.       — А вы стараетесь не лезть в дела друг друга? Госпожа, задам вопрос… я и то, что я делал прежде, имеет к этому отношение?       — С чего бы взял?       — Я отвратительно сплю последние полвека. Лет сорок назад мне приснился сон… некая женщина в библиотеке спрашивала меня, каких листов не хватает в одном трактате. Я узнал свой почерк, госпожа, но вот беда, я не помню ни строчки из той работы!       Значит, вот в чем дело?! Кто-то украл из библиотеки брата книгу, подкинул ее в мир людей, но зачем?!       Чтобы пленить Бесконечного.       — Не надо. Она… она не для людей. Ты тогда был не в себе.       — Это не оправдание, госпожа. У нас в отделении двадцать человек лежит с онейропатией. Если ваш брат попал в неприятности из-за меня, то это моя ошибка, и я ее исправлю.       — Как ты это сделаешь?       — С огоньком, как и всегда. Где его держат?       Спустя три недели на пороге ее дома стоял брат, выглядевший так, словно тысячу лет провел в застенке.       Она не смогла сдержать радости и обняла его.       — Ты как?       Брат надулся, сделавшись похожим на сердитого сиамского кота.       — Дай подумать. Я полвека просидел в аквариуме голым, видел довольно гнусные проявления человеческой натуры, мои поданные распоясались, мое царство выглядит, как после бомбежек Дрездена, а твой рыцарь и этот его…       — Птеродактиль?       — Да! Это ужасный, чудовищный, совершенно невыносимый болтун! И флейта у него дурацкая! Я думал, с ума сойду! А эта кошмарная музыка! Она мертвого подымет!       Да, сказал отец музыканта.       — Ты вообще-то был женат!       — Это ещё ничего не значит!       Вот же невыносимый брюзга! Может, запихнуть его в тот аквариум снова? Лет на пятьдесят, а?       — То есть, ты не рад, что тебя вытащили?       — Я сам себя вытащил! У меня теперь ремонта на сто лет! А его свекр! Это невыносимое, кошмарное, занудное чудовище, да ещё и заслуженный учитель!       Она честно собралась прочитать этому тупице тяжеловесную, как вся английская артиллерия, мораль, но нашла решение в разы изящнее:       — На себя посмотри, да?       Брат, следовало отдать ему должное, заткнулся, и понял, куда его занесло.       — Я… — он сделал вещь небывалую и обнял ее, — я очень благодарен тебе, сестра. Спасибо. Я… скучал.       Неужели пятьдесят лет в подвале так изменили его? Чтобы Морфей признал чужие заслуги по отношению к себе, да ещё по доброй воле?       Да мир перевернулся!       Поправка, он и так перевернулся. И вопли ее глупого, бестолкового младшего брата на самом деле скрывали растерянность и бессилие. Что же… кому-то пришла пора вытащить палку из задницы и научиться принимать помощь.       Она нашла в себе силы улыбнуться.       — У меня просьба. Как только ты придешь в себя, то отправишься к врачу.       — Я справлюсь.       — Нет, ты пойдешь! Дай мне слово!       — И что я скажу человеческому врачу? Здравствуйте, я владыка Грёзы и последние пятьдесят лет просидел под замком в подвале колдуна-любителя? Ты себя-то слышишь?       Брат выглядел задетым. Она решила, что благополучие стоит дороже ложной гордости.       — Мы что-нибудь придумаем. В нашей семье есть уже один сумасшедший и два аддикта. Четвертого этот мир не вынесет.       — Хорошо, хорошо.       На словах брат смирился и пошел на попятный, но на деле… на деле ей ещё предстояло найти нужные слова и толкового врача.       И пробиваться сквозь бесконечную семейную упертость.       И воистину бесконечную глупость.