Обратная сторона

— Госпожа… — Нет, — огрызается Аяка, скручивая тряпку для мытья между руками. — Не называй меня госпожой прямо сейчас, Тома. Я не в настроении. Это жестко, более жестко, чем она хочет, но она и правда не в настроении, и он более чем заслужил это. Тома смотрит на нее со своей обычной улыбкой, лежа на матрасе в больничной палате Камисато, но, несмотря на то, что в нем безошибочно угадывается он, он мягче. Пациент. Такой очень нежный, даже несмотря на яд, определяющий курс в его крови. — Мне жаль, — произносит он. До сих пор его вид был в порядке, достигая новых вершин всякий раз, когда целитель возвращался, чтобы дать ему лекарство от лихорадки и сообщить о быстром прогрессе противоядия, но в его голосе, только для нее, маска потрескалась и сморщилась, и он звучит измученно. — Но ты знаешь, я не мог позволить тебе быть на моем месте; никогда, если у меня есть право голоса. — Но и я не хочу, чтобы ты был в этом месте, — говорит Аяка, чувствуя, что ей как-то нужно защищать себя, свое дело, свою заботу. Потому что, несмотря на все их разговоры и обсуждения на эту самую тему, он просто не понимает. И ей нужно, чтобы он понял это, прежде чем его убьют. — Что, если бы у целителя не было противоядия? — Но оно было, — хрипит Тома. — Нет худа без добра. — Удача, — шипит Аяка. — Это все. Ты слишком много в своей жизни ставишь на удачу, Тома. И ты не представляешь, как тяжело на это смотреть. Что, если бы это была я? Что, если бы я была идиоткой, которая настаивала на том, что твой напиток отравлен, а затем выпила его вместо того, чтобы сделать что-нибудь разумное? Что тогда? — Гос… послушай, — говорит Тома, — не было никаких доказательств, что гильдмастер отравил его. Я не собирался делать возмутительные заявления, и выливать напиток в канализацию и позволять ему снова позволить отравить тебя — или любого другого благородного человека, — он бессердечно бросил эту последнюю часть; она знает, что он сказал это только для того, чтобы усилить свою точку зрения. — Он собирался выйти сухим из воды. Аяка закусывает губу, сгусток ярости, который неуклонно копился в ее груди, набухает до предела. — Я не хочу, чтобы ты разбрасывался своей жизнью, как будто она бессмысленна, — злится она. — Ты очень дорог мне, Тома. Я хочу, чтобы мы были рядом друг с другом. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. — Госп… — В такой безопасности, насколько можно ее устроить, — отступает Аяка. — Пожалуйста, не… рискуй без лишней необходимости. Мы уже и без того достаточно рискуем. Тома изучает ее довольно долго, его глаза широко открыты, на щеках лихорадочный румянец. Только когда она понимает, каким стеклянным стал его взгляд, она вспоминает о тряпке, зажатой в ее кулаках, почему она там и почему они ведут этот разговор. — О, — гнев рассеивается, как испуганные лисицы, и на его место приходит чувство вины. — О, Тома, мне жаль. Извини, — она снова смачивает тряпку, прежде чем накинуть ее ему на голову, проводя по его щеке тыльной стороной ладони. — Я должна была подождать, пока ты почувствуешь себя лучше. Тебе, должно быть, очень больно. — Я в порядке, — говорит Тома, и лишь легкое подобие улыбки приподнимает уголок его лица. Несмотря на это, она чувствует, как он опирается на ее руку, и фасад не так прочен. — И… я понимаю. Она видит извинение в его глазах, невысказанное, возможно, из-за того, что он знает, что она все равно скажет ему не извиняться. Она не хочет, чтобы он сожалел, она хочет, чтобы он понял это и больше так не делал; и просто глядя на него, сопоставляя его лицо, она видит, что он это знает. — Я знаю, что ты полон решимости защитить меня, — произносит Аяка. — Но я полна решимости не потерять тебя. Он слегка улыбается, протягивая руку мимо ее руки, чтобы заправить распущенные волосы за ухо. — Тогда я полон решимости никогда не теряться. Она улыбается в ответ, накрывает его руку своей и сжимает его дрожащие пальцы. Их целитель снова вмешивается, и Тома опускает руку, а Аяка откидывается назад, сохраняя осанку и исправляя выражение лица. Целитель аккуратно подходит к ним, доставая цилиндрический флакон с прозрачным звездным лекарством. — Здесь, — говорит целитель, усаживаясь на свободный стул напротив Аяки и призывая Тому сесть. Тома делает это с заметным трудом, его руки дрожат от его веса, даже когда Аяка и целитель поддерживают его, пока он поднимается. Аяка сжимает зубы на внутренней стороне щеки, его кожа горячая под ее ладонями, и ее собственное беспокойство отражает ощущение в груди. Он так, так хорошо маскирует свою боль. Она стала лучше видеть это, но, возможно, ее паника ранее, когда он рухнул, быстро преследуемая гневом на его небрежность, ослепила ее до костей. — Это противоядие, — объясняет целитель, прежде чем запихнуть его в горло Томы. Тома брызжет слюной, больше от удивления, чем от чего-либо еще. У Аяки хватает наглости огрызнуться на целителя, чтобы тот был помягче, но об этом лучше вспомнить в другой раз. — Это нейтрализует действие яда, но он все еще должен пройти через это. — А-а-а, — тоскливо произносит Тома, и его лицо искажается отвращением, — прямо как делала мама. Аяка может сдержать хихиканье, но не улыбку. Она помогает ему снова лечь и натягивает одеяло ему на плечи. Он пытается отыграться, но она не может пропустить его вздох облегчения, когда он снова лежит, и он позволяет своим глазам закрыться достаточно долго, чтобы она заметила. Она едва сдерживается, чтобы не схватить его за руку, снова достает тряпку, смачивает ее в воде и прижимает к его голове. Его глаза распахиваются, чтобы найти ее взгляд, улыбка пробивается сквозь болезненную дымку. — Юная госпожа Камисато, уже поздно, — говорит целитель, отрывая ее от размышлений. — Я ценю, что вы присматривали за ним, пока я готовил противоядие, но у вас больше нет причин оставаться. — О! — Аяка даже не осознавала, как долго здесь находилпсь. Ей было все равно. Но она качает головой. — Нет, пожалуйста, позвольте мне присмотреть за ним ночью, — просит она. Когда она видит, что целитель хочет ей возразить, она продолжает: — Он рисковал своей жизнью ради меня. Как я могу не хотеть отплатить за это, ухаживая за ним, пока он выздоравливает? Целитель смотрит на нее немного дольше, но Аяка не собирается сдаваться. Тома переводит взгляд с одного на другого, и в конце концов целитель вздыхает. — Хорошо. Но не бойтесь послать за мной, если вам понадобится помощь. — Со мной все будет в порядке — говорит Аяка, наблюдая, как целитель встает. — Спасибо. Целитель в последний раз желает Аяке спокойной ночи, прежде чем уйти. Дверь со щелчком закрывается, и Аяка немедленно хватает Тому за руку. — Знаешь, — говорит Тома с мягкой дьявольской улыбкой, скрывающейся в его голосе, — я просто пошутил о своей матери, она могла бы сделать лучше. Аяка фыркает и качает головой. — Ты смешон, — говорит она. Затем, мягче: — Правда, правда. Как ты себя чувствуешь? Только не лги. — Ах, — рука Томы ослабевает в ее руке, край его фасада отодвигается. Он хихикает, но осторожно, и к концу его смех можно принять за шипение от боли. — Я… по большей части просто устал. Но это, вероятно, задержится на некоторое время, да? — Скорее всего, — она знает, что это глубже, чем просто его усталость, но это больше, чем он привык признавать, когда дело касается его самого и беспокоит ее, поэтому она считает это победой. Она проверяет его температуру, проводя рукой по виску, бесплодно откидывая назад его волосы. — Тебе нужно поспать. — Я должен, — он улыбается, шатается и шутит, полностью очищенный, чтобы оставить после себя нежный взгляд усталости, облегчения, доверия и любви. — Спасибо, что осталась. Она улыбается и надеется, что он видит на ее лице то же самое, что и она видит на его. — Я бы предпочла быть нигде больше. — О, ну, я бы так и сделал, — фыркает Тома, наполовину запыхавшись. — Слышу, как Путешественник говорит о Ли Юэ… итак, тоска по дому, верно? Я думаю, что чувствую неприятие к дому. Отказ от дома. — Стремление? — предлагает Аяка. — Да, стремление! Мы должны побывать в Ли Юэ. Аяка смеется над его энтузиазмом, но кивает. — Мы должны побывать везде. — Мне бы этого хотелось, — говорит Тома. — Я бы очень этого хотел, госпожа. — Как и я. Она снова без всякой необходимости приглаживает его волосы назад, прежде чем устроиться рядом с ним поверх одеял, обнимая его за шею сзади, чтобы направить его голову к своему плечу. Он позволяет ей, вздох опустошает его легкие, когда последние нити напряжения выходят из его суставов. Он тяжело опирается на нее, и нет другого места, где она предпочла бы быть. — Я бы вызвался выслушать, что скажет целитель, — произносит Тома, и хотя она больше не может видеть его лица, его усталость очевидна в его тоне, и он быстро исчезает, — но… присмотр за мной продлится, скажем, может быть, три секунды. — Ах, какой позор, — говорит Аяка, качая головой, прежде чем прижаться щекой к его волосам. — Но, правда, Тома, не волнуйся. Я имела в виду то, что сказала насчет заботы о тебе. Я позабочусь. У них есть свои причины для того, чтобы сохранить все, что у них есть между ними, просто между ними, без участия кого-либо еще. Ее семья и окружение Томы поймут это неправильно, не услышат никаких доводов и либо попытаются сблизить их, либо разлучат — в зависимости от того, что ее семья сочтет лучшим для наследия. Когда есть только она и Тома, ей не нужно беспокоиться о подобных вещах. — Ты вообще собираешься спать? — спрашивает он. — Нет, не сегодня, — честно отвечает Аяка, — но я сделаю это завтра. А пока я просто хочу быть с тобой, пока ты отдыхаешь, и убедиться, что с тобой все в порядке. Он вздыхает, и она знает, что ему есть что сказать по этому поводу, но яд действительно отнял у него много сил. У него нет сил. — При условии, что ты выспишься завтра. — Я так и сделаю, поверь мне. — Тогда я увижу тебя, когда взойдет солнце, госпожа. — И ты, дорогой Тома. Он спит, положив тяжелую голову ей на плечо, а ее пальцы запутались в его волосах, и она остается рядом с ним всю ночь, заботясь о нем со всем пылом и заботой, которые он сделал бы для нее.