Чучело

      Высокое весеннее небо слепило синевой, словно кто-то выдавил из тюбика и ладонью размазал краску. Чайки навзрыд ругались с облюбовавшими северное крыло воронами, шелестели деревья с внутреннего плаца. Жизнь распускалась запахом скошенной утром травы и свежего хлеба, а жизнь привычная, ставшая хрупким подобием равновесия за последние пару лет — рушилась, крошилась как мокрый мел в руке.       Беззвучно и глупо.       Нос давно заложило, заставив бесполезно шмыгать без возможности утереть его сгибом руки — за испорченный соплями и слезами китель ей светит… А есть ли какая-то разница что? Какой теперь толк от сбитых коленок и испачканных чернилами пальцев? Зачем она это сделала?       Внизу ходила ходуном курсантская столовая. Дети сбежались из классных комнат по случаю: посмотреть на ребят с новенькими повязками. Каждый из них, от мала до велика, с замиранием сердца наверняка тянул шею, чтобы увидеть то, ради чего они проводили здесь каждый день. Не спали, зазубривая уроки. Падали в пыль, грязь и снег, переносили самые изнурительные тренировки. Все ради нее — звезды на красном поле. Как элдийская кровь.       Из горла вырвался мокрый икающий всхлип, пришлось зажать рот ладонями, давясь собственной ничтожной слабостью. Пришлось сжаться, втиснуться в самый дальний угол кладовки между швабрами, мокрыми тряпками и гремящими от каждого шороха железными ведрами. Будто такая дылда может просто так слиться со стеной. Наивная идиотка.       Молись, чтобы тебя не нашли.       Мимо кто-то прошмыгнул, судя по голосам — две девочки. Выбрали, выбрали — громкий шепот хуже крика, от которого бесполезно закрывать уши ладонями, бесполезно драть спутанные волосы. Выбрали, выбрали. Все уже случилось.       Стукнула себя по лбу сгибом ладони, еще, еще, от бессилия, от немой душащей зависти, от жгучей жалости к себе. Обнять бы и плакать, реветь, рыдать, но солдату — непозволительно, дуре, что возомнила себя Воином — непростительно, девочке с желтой повязкой — унизительно.       Столько сложных слов для одного простого чувства, что искало выход из груди, глотки, глаз, словно корни старого могучего дерева. Слишком большие для маленького тела, слишком сильные, чтобы удержать руками.       Затряслись плечи. Лопатки царапнули стену.       Сквозь беззвучный плач, сквозь стиснутые зубы и сжатые до крови кулаки ей почудилось, что кто-то зовет. Настойчиво, громко, возвращая ее жалкому существованию — два слога — краски и осязание. Голос знаком, но лучше бы она никогда его не слышала, не узнавала. Никогда не заговорила тогда — эта мысль такая простая, спасительная, она заставляет вжаться в угол, в укрытие — в голове завывает истошно сирена воздушной тревоги, как на учениях. Дверь открывается нараспашку.       Хотелось не различать цвета, хотелось брыкаться, срываться, укусить до крови, оставив след зубов. Оставить память — я была здесь когда-то — хоть какую-то.       Пожалуйста.       Рассеянно мазнула глазами мимо каштановой макушки, куда-то влево и вверх, выставила руки в попытке защититься, от чего только? Чужое — ей кажется — дрожащее «прости» у самого уха. Покрасневшие глаза уже не щипало от слез, а руки сжала чужая теплая ладонь. Подбородок задрожал. У них получилось.

Выбрали Райнера.