Чучело

      Пальцы ног окончательно задубели.       Порко ими шевелил, тулился ближе к печке, но кожу только покалывало. Он бы с удовольствием снова сидел в брюхе поезда вместо могильной тесноты блиндажа, хоть и оказался тут по большой удаче. Основной состав танкового сидел отдельно, и ребята там были самого Порко старше. Но у них повязки такие же серые, как и звезды на зимних кителях, и попервой из-за этого часто вспыхивали ссоры.       Но сейчас никто уже не возмущался его долгому отсутствию, ведь Порко мог стрельнуть для ребят сигарет и горячего кофе, который давали только Воинам. За это ему прощали если не все, то многое.       Пик задремала в коконе из одеял как только ушел Зик: высунула только нос и пучок спутанных темных волос, как черная курица. Порко сначала кружил по блиндажу, а потом уселся на командирскую койку напротив и замер. Стал считать волны на одеяле — вверх и вниз — словно сторожевая собака.       Дурная привычка из дома.       Если бы Марсель остался, он бы нашел способ, чтобы не дать Пик уснуть: рассказывал бы какие-нибудь небылицы из древнемарлийской истории, сто и один способ стирать носки подручными средствами, а также как ориентироваться по звездному небу глубокой ночью в окружении. Откуда у брата брались эти байки, Порко раньше не задумывался, а когда вопрос, наконец, назрел, задать его оказалось некому.       Нечестно.       Времени прошло совсем немного — жалкие полгода — но в окопах время текло иначе. Еще год назад они брали столицу вражеской нации все вместе, и Порко отлично помнил запах горячего металла и жженой титаньей плоти. Теперь то время казалось бесконечно далеким и выцветшим, краски приходили только от злости. Или от обиды, сказать сложно. Райнер, как и брат, остался на чужом острове за многие мили от проклятой Сковмы, и расстояние притупило даже эту его отвратительно гордую ухмылку, намертво врезавшуюся в память.       Порко должен был оказаться на его месте.       Эта мысль всегда врезалась в висок, зудела, словно старая рана, заставляла сжимать кулаки. Им с Марселем нельзя порознь, и он всегда бился за то, чтобы стоять рядом с братом — с его теперь уже бесконечно далекой фигурой, замершей на борту военного линкора — но минуло полгода. Нет, все случилось еще раньше. Тогда, на плацу.       Детская вера разбилась о стену, которую нельзя ни пробить, ни перейти. Только сжимать челюсти и ждать. Ждать, ждать, ждать.       Он привык давать своей ненависти чужое лицо, но не мог же он представлять брата?..       Порко устало покосился на остывший уже кофе — может, стоило выпить немного этой бурды, чтобы отпустило? Ожидание выматывало и вытягивало все жилы, тревожный инстинкт, предвещающий скорый обстрел. По ним иногда что-то глухо жмыхало, но укрытые землей и снегом, хотя бы на время они оставались в безопасности.

***

      К Райке Пик пошла одна.       Отсутствовала непривычно долго, а в непроглядной темноте Сковмы любое отсутствие пугало. Опасность рождала напряженное ожидание удара и скорой смерти, заставляло и без того гудящую голову раскалываться от круживших мыслей. Зик отправился в ставку и его не было уже больше часа, но в блиндаже минуты превращались в часы, а часы — в дни.       Поэтому когда Пик с ее огромной шапкой и высоко поднятым воротом зимнего кителя протиснулась, наконец, в блиндаж, Порко был готов ее расцеловать.       — Тихо, тихо! — она вывернулась, и тут Порко заметил две железные миски, наполненные остатками супа с полевой кухни: — Не разлей.       Они снова уселись напротив друг дружки, молча заработали ложками. Удушливое, звериное одиночество ненадолго отступило, дало место сытости и теплу.       — У них все хорошо, — наконец наевшись, заговорила Пик.       Хоть Порко ее об этом и не спрашивал. Она легонько причмокнула и посмотрела в потолок.       — Иногда я удивляюсь, как нас мало осталось, — снова завела она, — из выпуска.       — Не все пошли в добровольческий.       Порко поморщился. Долго молчать все равно не получалось, а Пик разбередила давно запрятанные на дно мысли.       — Ну да, — она пожала плечами, — но у Кольта выбора не было. Ты сам знаешь ту историю с его дядей.       — Лучше бы дома сидел, — вдруг выплюнул Порко, — с братом.       — Не будь таким букой, — Пик легонько ткнула воздух ложкой. — Они многих похоронили летом. Бои были тяжелые, от Йозефа не осталось даже жетона.       Замолчали. Порко по привычке насупился, переваривая сказанное. В кадетке мало кто дружил, и лица порой расплывались у него в памяти, оставаясь лишь светлым пятном без глаз и именем на бумагах, таким же далеким, как и Марсель. Он немного пожевал губу и буркнул:       — Это тебе дылда рассказала?       — Это мне рассказал командир Райке, — Пик отложила миску на стол и потупила глаза. — Хороший командир.       — Угу.       — Точно не хочешь к ним сходить? Выдвигаться еще не скоро, дорога предстоит долгая.       Да уж, до Бракалы путь неблизкий, а по снегу и бурелому рисковал стать билетом в один конец. От этой мысли внутри неприятно заскребло, и Порко погнал ее прочь, заменяя страх раздражением. Это он, хотя бы, понимал.       Отмахнулся.       — Неохота.       На чучело смотреть придется. Пик покачала головой и подобрала колени, уткнувшись в них подбородком. Вздохнула, как иногда вздыхал Марсель, с легкой долей укоризны, и стало невыносимо тошно.       — Мы их, может, больше не увидим.       Порко поскреб грудь там, где грелся о кожу его именной жетон — единственный, который будет с ним до конца, и ничего не ответил.

***

      Их траншея зашевелилась ближе к полуночи, когда закончились сборы и немного стих обстрел на соседних позициях. Со стороны Сковмы снова начали разведку осветительными, дав им всем короткую передышку. Она, как правило, оказывалась самой коварной.       Порко протискивался между людьми: где-то занимали позиции у пулеметов, где-то стонали раненые, а где-то звякали именные жетоны, которые собирали для отправки домой.       Все суетились, готовясь перебросить отряд Райке: сам он стоял непоколебимой горой, и мигающий огонек сигареты кидал на его лицо острые недобрые тени. Такие, как он, были профессиональными военными, но Порко тяжело представлялось, что у этого высокого сухого мужчины где-то могла быть семья. Он переговаривался со своими, положив руки Кольту и чучелу на плечо. Внутри что-то неприятно завозилось, словно он застал своих товарищей по учебе за чем-то неприличным.       Они молча кивали в ответ на разъяснения командира: в темноте только редкий след из блиндажа, едва горевшие полевые фонари и сигарета Райке позволяли выхватить их бледные, бесцветные почти лица. Дылда хмурилась, а потом крепко ухватила Кольта за рукав пальто. Их после учебы отправили на стрелковые вместе, это Порко знал. А потом и на службу в снайперской паре. И ружья они носили одинаково за правым плечом.       Тошно.       Тут их группа двинулась в его сторону, донеслось приглушенное:       - …Разрешили проводить до конца траншеи.       Под подошвами хрустел снег и наст, а Порко не нашел, где разминуться в узкой замерзшей колее, не сунувшись в чужой блиндаж. Так и замер по струнке, прижавшись лопатками к обледенелым доскам: когда в них попадали снаряды, щеп и холодная земля оказывались едва ли не опаснее осколков.       Сначала мимо протиснулся Райке: мотнул в его сторону головой, выпустил сизого дыма так, что Порко закашлялся. Но суровое выражение сменилось каким-то другим, стоило ему увидеть желтую звезду, и он пожал плечами, пошел вперед.       Следом сунулся Кольт, но встал, слегка вжав голову в плечи. Нос у него покраснел, и после дневной стычки что он, что Порко толком не знали что сказать.       — Чего замер? — сипло спросила дылда, выглянув у Кольта из-за плеча. — А-а.       Она мазнула по Порко взглядом сверху вниз: глаза у нее в темноте стали как речной сланец. Пожала плечами и тронулась вперед, поправив винтовку. Бросила короткое, но непривычно мягкое:       — Не отставай.       Они двинулись дальше, сцепив накрепко руки, и Порко снова ощутил себя малолеткой, топчущим песок. Семь лет прошло.       Голос Пик отозвался в голове непонятной тревогой, пока он смотрел в их спины, медленно исчезающие, словно в брюхе титана. Все тело сковало знакомым, странным страхом, и Порко услышал свой голос, лающий и злой:       — Смотри не сдохни!       Сиги Мальц остановилась, ее фигура белой кляксой вытянулась во тьме как в саване, но лица ее он уже не разглядел.       — Сам смотри! — донес до него ветер хриплое эхо.       Порко кивнул в темноту и проглотил слова, которые не следовало произносить.