остановись (задержи дыхание)

Есть вещи, которые Моракс любит и ненавидит в Барбатосе в равной степени: его импульсивность, его настойчивость, которая граничит с упрямством, его преданность в справедливости, которую он ставит превыше долга, даже если весь мир стоит на пути. Он снова и снова наблюдал, как Барбатос бросался в гущу сражений, которые с самого начала его никак не затрагивали; Барбатос из того типа существ, которые не могут стоять в стороне, когда знает, за чью сторону стоит сражаться. Но на этот раз... на этот раз все по-другому, потому что Селестия не столько одна из сторон в переулке за углом, сколько вездесущая и всемогущая сила, и Моракс никогда не верил, что у Барбатоса хватит смелости противостоять власти Селестии — не тогда, когда он прекрасно знает, что они дали ему и то, что они готовы отнять. Моракс всегда знал, что он не мог спасти Барбатоса от самого себя; что существует тонкая грань между честью и саморазрушением, и Барбатос танцует на ней как эксперт. Но эта мысль не утешает его, когда он вливается в толпу бессмертных в капюшонах, безмолвно направляясь в комнату, предназначенную для одного и только одного: суда. Случаи, когда Селестия собирает своих подданных, очень редки, и часто они окутаны тайной. Тем не менее, среди зрителей на церемонии этим вечером, без сомнения, никто не задумывался о цели такого показа. Они выводят его в кандалах из чистого света. Барбатос по-прежнему выглядит беззаботной душой, две косы развеваются, когда он небрежно идет к возвышению с легкой пружинящей походкой, несмотря на тяжелые цепи, отягощающие его. Он вынужден опуститься на колени на гладкую каменную платформу, и Моракс видит, как его глаза сканируют толпу, пока их взгляды не встречаются. Начинается хор голосов. Бог свободы перешел черту. Сегодня мы наказываем его за дерзость. Даже перед лицом абсолютного возмездия Анемо Архонт по-прежнему излучает легкомыслие, небрежное и почти презрительное неповиновение. Он смотрит на луч, падающий на него сверху, на то, что должно быть таким обжигающим светом, что может ослепить, и кивает с сухой ухмылкой, как бы говоря: давай. Как будто бросая вызов самому гневу небес, чтобы отбить его оптимизм. Моракс сдерживает собственную улыбку. Он всегда восхищался этим в нем. Звонят колокола. Навязчивое соло возвышается над остальным припевом: Бог ветра заплатит за свое непослушание своей свободой. На глазах у ассамблеи мы заберем его крылья. Навсегда. Часы, дни, даже недели спустя Моракс все еще будет думать, что худший момент ночи, момент, который будет продолжать мучить его в кошмарах долгие годы, — это момент, когда он увидел, как осознание внезапно омрачило лицо Барбатоса, осознание того, что с ним собираются сделать. В это мгновение выражение его лица меняется от дерзкой уверенности до чистого шока, а затем полного ужаса, в течение нескольких секунд, как будто какая-то вселенская сила проникла между его грудной клеткой и начала выжимать из него жизнь, и все, что Моракс запомнит, это то, как он стоял, приросший к полу, когда паника охватывала его сердце. — Подожди, что? — Барбатос начинает говорить высоким и настойчивым голосом. — Подожди минутку, я подумал… нет, нет, нет, нет, нет, подожди, — протестует он, быстро моргая, как будто это трюк, как будто кто-то может выскочить перед ним и объявить, что все это было частью какой-то больной и извращенной шутки. Но все, что его встречает — это еще один звон святых колоколов, а над ним похожее на пламя сияние сливается в то, что можно назвать лезвием, острым и бурлящим светом. — Нет! — зал наполняется гулким звоном цепей, когда Анемо Архонт начинает возражать им. Даже на таком расстоянии страх в его глазах безошибочен, как и скрытый ужас в его голосе. — Нет, пожалуйста, что угодно, только не это, что угодно, только не это… пожалуйста… вы можете избить меня, боже, убить меня, мне все равно… вы можете забрать что угодно… я сделаю что угодно… что угодно! Пожалуйста! Моракс никогда за всю свою жизнь не видел, чтобы Барбатос умолял. Барбатос всегда испытывал к нему определенную гордость, даже в таких тяжелых ситуациях, когда Моракс повторял, что гордость когда-нибудь убьет его. Но сейчас он умоляет, сдавленные рыдания прорываются сквозь его голос, как магма, бурлящая сквозь землю. Моракс, окаменев от шока, наблюдает, как пара крылатых солдат с глазами, окутанными сияющим светом, и движениями, механическими, как часовой механизм, хватают бога за плечи, чтобы удержать его на месте, пока медленно и насмешливо опускается пылающий клинок, как будто он тоже хотел продлить эту пытку до тех пор, пока он физически вкушает каждую секунду своей агонии. В толпе раздается шепот. Большинство, конечно, предположили бы, что церемония будет включать в себя какую-то форму телесного наказания, но это ново и неожиданно. Травма — это одно, но это постоянное изменение личности, и это гораздо больше, чем оскорбление. В этой жестокости есть гениальность, понимает Моракс. Это бессмысленно, но это рассчитано, как и каждая часть и пешка божественного плана Селестии, потому что в области возможностей нет ничего хуже, что они могли бы сделать с богом ветра и свободы, чем это: насильно вырвать у него то, что делает его тем, кто он есть, символ всего, за что он боролся, боролся, проливал свою кровь — всего, что он любит. Это телесное наказание, но Моракс достаточно умен, чтобы знать, что раны, которые они намереваются нанести, далеко не поверхностны, и он знает, что Барбатос достаточно умен, чтобы тоже понять это: что это демонстрация силы больше, чем что-либо еще, предупреждение о том, что даже то, из чего, по их мнению, они состоят, может быть украдено по воле небес. Что они не хозяева своей судьбы. Он не замечает, когда его ноги начинают двигаться, почти без его контроля. Его разум и сердце наполнены звуками напряженных просьб Барбатоса, как будто, если он останется на месте, он разобьется на вибрации отчаянных криков, которых не услышат. Когда он начинает проталкиваться сквозь ряд людей перед ним, кто-то резко хватает его за запястье. — Что ты делаешь? — он поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами Пиро Архонта, пылающими чем-то, пока незнакомым ему. — Моракс, остановись, — требует он. — Ты не сможешь этого предотвратить. Моракс смотрит на него, стиснув зубы, потому что думает, что его сердце может выпрыгнуть из горла, если он этого не сделает. — Отпусти меня, — говорит он низким голосом, граничащим с угрозой. Другой мужчина ниже его, но коренастее. Он подходит и встает перед ним, силуэт в холодном свете, исходящем из зала, освещая бронзовые знаки отличия, сверкающие на его доспехах. — Я знаю, это тяжело, я знаю, но ты должен прислушаться к голосу разума. Моракс делает выпад, пытаясь проскочить мимо него, но другой человек блокирует его и захватывает его предплечье тисками. — Что ты собираешься делать, если попадешь туда? — пытается достучаться он. — Как ты думаешь, что сможешь сделать, чтобы остановить их? Ты просто попадешь на их плохую сторону. И когда ты это сделаешь, не думаешь ли ты, что следующим будешь ты? Ты на этой сцене, в этих цепях? Хуже всего то, что Моракс знает, что он прав. Он знает, что максимум, что он может сделать, это немного больше, чем брешь в священной броне Селестии, что даже если он потрясет всю землю, она все равно не достигнет небес. Но он не может просто стоять здесь и смотреть, стоять здесь и ничего не делать. Даже если он доберется туда только для того, чтобы быть убитым, как надоедливая муха, руками истребителя, ему нужно хотя бы попытаться, ему нужно хотя бы бороться за это, потому что мысль о Барбатосе на этой платформе, столкнувшемся с худшей возможной судьбой в одиночку, перед глазами тысяч равнодушных душ смотрящих на него — мысль скручивается в его животе, как зазубренные края кинжала. Если он будет следующим, то, по крайней мере, он может погибнуть, борясь, рядом с единственным человеком, которого знает, который был бы готов сделать то же самое ради него. — Я выгляжу так, будто мне не все равно? Отпусти меня. — Нет! Мы не позволим тебе сделать это с собой. — Ты, блять, слышишь их? — Моракс огрызается, почти ревя в этот момент, но кажется, что ему приходится кричать, чтобы перекричать жужжащий шум, поднимающийся в ушах и угрожающий настичь его. — Они собираются отрезать ему крылья, а ты хочешь, чтобы я просто что, сидел здесь и смотрел?! — Это ничего не изменит! — Моракс задается вопросом, не слезы ли это, которые он видит блестящими в глазах другого Архонта, но это не может быть правдой. — Я знаю, ты это знаешь. Пожалуйста. Это достаточно сложно. Я не могу позволить, чтобы еще один из моих друзей пострадал. — Он прав, — раздается другой, более мягкий голос слева от него, но это никак не успокаивает костер, который теперь потрескивает в его груди. — Мы знаем, что он тебе небезразличен; мы тоже о нем заботимся! Но просто будь рациональным на секунду… — К черту, — резко говорит Моракс, сжимая кулаки, и его друзья оглядываются на него с лицами, полными того, что может быть жалостью. — Держите его, — говорит кто-то еще, и позади него происходит какое-то движение, когда тени попадают в его периферийное зрение. Кто-то хватает его за другую руку, и его тянет назад, когда другая рука сжимает его плечи. — Нет! — Моракс ревет, мечется. — Слезьте с меня! Мне нужно остановить их! Я должен… Появляется свет, и вся платформа охвачена белым и ослепительным пламенем. Крик разрывает небо, пронзая глухую тишину толпы, прорезая тонкую завесу тишины так легко, как если бы это была кожа, плоть, кости, натянутые агонией настолько сильной, что почти не слышно звуков. Моракс наблюдает, и он не столько слышит рыдания, которые вырываются из его собственной груди, сколько чувствует это, как будто все его тело борется за то, чтобы оставаться вместе, оставаться целостным, когда в его венах вспыхивает лесной пожар. Внезапно раздается звук. Колокола сигнализируют об окончании собрания, и толпа рассеивается, бездумно бормоча; он проталкивается сквозь них, сражаясь, как будто плывет против течения. Остальные Семеро следуют за ним, хотя более осторожно и держась на расстоянии. Барбатос на платформе, теперь освобожденный от оков, навалился на мраморное возвышение, его тело сотрясают толчки, похожие на землетрясения, которые когда-то сотрясали землю, сотрясая ее до глубины души. Камень испачкан кровью, липкий под его ногами, когда Моракс подходит к обмякшему телу, как будто, если он сможет дотянуться до него сейчас, взять его на руки, вытереть слезы, уже оставляющие блестящие следы на его щеках, тогда, возможно, он сможет что-то изменить, что угодно. — Барбатос, — говорит он. — Венти, — пытается он тоже, как будто настоящее имя духа что-то значит здесь, здесь, на полированном камне, залитом холодным светом, здесь, где глаза Селестии все еще смотрят на них с высоты — постоянное напоминание о том, что утешения нет даже сейчас. Венти едва в сознании, но он смотрит на него полуприкрытыми глазами, когда кровь заливает руки Моракса. — Если ты здесь, чтобы сказать, что «я тебе говорил»… — Нет, — говорит Моракс. Он опускается на колени рядом с ним, борясь с непреодолимым давлением слез, наворачивающихся на глаза. — Нет, конечно, нет, — он ни разу не предполагал, что из себя будет представлять наказание Селестии, и сколько бы он ни предостерегал Барбатоса от его мятежных действий, он ни разу не поверил, что таковы ставки. Когда колокола звонят в очередной раз, нет сомнений в том, что они передают сообщение: пусть это будет примером и предупреждением. Тех, кто вмешивается в божественный план, ждет наказание хуже смерти.

***

То, что происходит дальше, размыто. Они приводят Барбатоса в дом Моракса. У него лихорадка, граничащая с бредом, веки трепещут, и он что-то тихо бормочет себе под нос, ни к кому не обращаясь. Они пользуются гостевой комнатой, ближайшей ко входу, где единственное маленькое окно выходит на холмы на востоке. Моракс меряет шагами коридор, пока ему не кажется, что половицы прогнутся под тяжестью его беспокойства, наблюдая, как горстка целителей и медиков входит и выходит из полутемной комнаты. Когда он слишком устает, чтобы стоять, он садится в кучу в конце коридора, страх и гнев сдерживают усталость. Ночью над ним появляется фигура, заставляющая его насторожиться. — Он проснулся, — тихо говорит Гидро Архонт. Она выглядит так, будто только что пережила проигранную битву; под глазами у нее уже образуются темные круги. — Как у него дела? — …не знаю. Он не хочет со мной разговаривать, — она мрачно скрещивает руки. — Может быть, тебе повезет больше. — Я не так уверен в этом. Но я попробую. И, — добавляет он, поднимаясь на ноги с немалым усилием, — спасибо. Ее улыбка — тонкая, несчастная линия. — Я сделала все, что могла. И как бы то ни было, он всегда слушал тебя больше, чем кого-либо другого. — Что ж, — вздыхает Моракс, внезапно ощущая тяжесть последних нескольких часов, — я думаю, в конце концов это не помогло, — он берет себя в руки и открывает дверь. Мораксу всегда нравились крылья Барбатоса. Холодными ночами, в более спокойные времена, когда они ложились вместе, когда солнце клонилось к западу, он медленно проводил рукой по рядам перьев и мечтал о небосводе несравненной голубизны. Без своих крыльев Барбатос выглядит намного меньше: хрупкий, каким Моракс никогда не мог себе представить, что увидит его; каждый его вид знаком и все же, со всех сторон, лишен жизни. — Как у тебя дела? — спрашивает Моракс. Все, что он получает в ответ, это вялое пожатие плечами, а затем резкое вздрагивание от того, что должно быть тяжелой болью в плечах. — Мне так жаль, — продолжает он. — Я… я должен был быть там, я должен был что-то сделать, я… — Остановись, — внезапно говорит Венти, произнося слог коротким и резким стаккато. — Не говори мне, что бы ты сделал по-другому. Что сделано, то сделано. И не говори мне, что все наладится, или перестанет болеть, или все будет хорошо. Ты же знаешь, что это не так. Так что просто, — он поднимает руку, и кажется, что сам воздух натягивается там, где он стоит, подобно тому, как струна музыканта может предвосхищать собственные вибрации. — Ты ничего не можешь сказать, что могло бы что-то изменить. Так что просто остановись. Остановись. Моракс останавливается. Он задерживает дыхание, как будто, может быть, если он останется достаточно неподвижным, они смогут остановить время прямо здесь, закрасить боль, которая все еще преследует комнату, как будто жгучие раны были разорваны на его собственной коже. Затем ритм проходит, и внезапно Венти выдыхает, наклоняясь к нему, тело сгибается, сдувается и падает на него, рука тянется без направления — ища, желая, нуждаясь. Он зарывается лицом в шею Моракса. — Черт, — шепчет он дрожащим голосом, дыша неглубоко и неровно. — Это больно. Моракс кладет одну руку ему на плечо, обнимает его так крепко, что кажется, что он вот-вот лопнет по швам, и если он отпустит хотя бы на секунду, что-то уродливое и сломанное может выплеснуться наружу. — Я знаю, — говорит он, — я знаю.

***

Проходит месяц. Каждый день Моракс выходит и ждет снаружи комнаты с окном, выходящим на восток, с рассвета до раннего вечера, говоря себе, что это, как и все остальное, требует времени. Но бог свободы не покидает комнату. Ни разу. В последний день месяца он входит, потому что ожидание само по себе стало мучительным. Венти находится именно там, где он его оставил, угрюмо уставившись в потолок, как будто он может разверзнуться и поглотить его. Он растрепан, лицо худое и изможденное, и вид его бледного и неподвижного, как статуя, почти заглушает слышимый звук из горла Моракса. Он осторожно приближается к сутулой фигуре. — Пойдем прогуляемся со мной, — говорит он, пробуя воду. — Немного свежего воздуха пойдет тебе на пользу. Венти резко качает головой. — Как меня должны видеть в таком виде? — он заламывает руки, звучит так, будто он задавал себе один и тот же вопрос бесконечно в течение последнего месяца. — Я даже не могу выглянуть ночью в окно, потому что я вижу свое отражение в темноте, и это неправильно. Это не я. Это просто кто-то, кого я не узнаю. Кто-то, кто не смог даже защитить себя, не говоря уже… — Остановись, — прерывает его Моракс, беря его за руку. — Не говори так. Ты все еще тот, кто ты есть; ты все еще тот, кого я люблю. И что еще более привлекательно в тебе, так это то, чем ты пожертвовал. — Пожертвовал? — прошло много времени с тех пор, как Моракс слышал смех Барбатоса, и это не легкое мерцание колокольчиков, по которому он скучал так долго, что причиняет боль. Он низкий и грубый и пропитанный не горем, а пустым, измученным принятием того, кто уже смирился с потерей всего. — Не говори мне о жертве, — Венти с неожиданной силой толкает его в грудь, и Моракс в шоке обнаруживает, что его отбрасывает назад. — Это не жертва. Если бы у меня был выбор отдать свои крылья за свободу, даже за шанс на перемены, я мог бы сказать «да» и гордиться этим. Но меня никто не спрашивал. Я не сдавался. Я просто тот, у кого что-то отняли, у меня отняли частичку меня. И ничего не меняется. Ничто никогда не меняется. Моракс беспомощно смотрит на него. Он хочет, как никогда раньше, просто исправить это, подмести разбросанные по полу осколки, как будто однажды их все еще можно собрать вместе. Но Венти поворачивается спиной и тихо говорит: — …я думаю, тебе лучше просто уйти. Это последняя попытка, но Моракс считает, что это хоть что-то. — Прежде чем я это сделаю, у меня есть кое-что для тебя, — он приносит деревянный ящик из прихожей. Внутри находится большое устройство: сложные строительные леса из металлических проводов под паутиной шелковых перьев, замысловатые золотые акценты, освещающие стыки. — Это называется «воздушный планер», — говорит он ему. — Он первый в своем роде. Я собрал самых образованных и опытных инженеров и работников с металлом во всем Ли Юэ. Я… подумал, что это меньшее, что я могу сделать. Венти молчит. Но он берет крылья дрожащими руками, проводя пальцем по гребню, где ткань встречается с металлом. — Смотри, они прикрепляются вот так, — продолжает Моракс, демонстрируя. — И они позволяют скользить на большие расстояния в небе, — он нервно сглатывает. — Это не полет. Даже не близко. Возможно, я мог бы обмануть себя, поверив, что это может быть похоже, но я знаю, что не смог бы обмануть тебя. Но я подумал, что даже имитация того, что было… клянусь, я бы подарил тебе весь мир, если бы мог, но это, это… если я могу предложить тебе хотя бы шанс… Он замолкает, когда Венти крепко обнимает его за талию. — Спасибо, — шепчет он. Моракс закрывает лицо руками. Он задается вопросом, сколько еще времени пройдет, прежде чем он снова увидит синеву неба, отраженную в этих глазах. Он думает, что, возможно, время действительно останавливается на мгновение, как будто весь мир ждет их, затаив дыхание. — Все для тебя, любовь моя, — говорит он. — Все, что угодно для тебя.

***

Есть вещи, которые Моракс любит и ненавидит в Барбатосе в равной степени: его импульсивность, его настойчивость, которая граничит с упрямством, его преданность в справедливости, которую он ставит превыше долга, даже если весь мир стоит на пути. И то, как он расцветает в отсутствие света, борясь во тьме, как семя может бороться за право быть живым. То, как он постоянно меняется, как приливы и отливы, плавучий, как воздух, который всплывает на поверхность, независимо от того, как далеко он под водой. Но он знает, что это, как и все остальное, требует времени. Иногда глубокой ночью Венти все еще просыпается, хватая ртом воздух, и фантомная боль пробегает от плеч до бедер: призрак ветра, свистящего в несуществующих перьях. Иногда он лежит без сна, вжавшись телом в матрас, глядя в потолок и представляя, что может быть звездной спиралью за ним, потому что там, где шелковые простыни прижимаются прямо к его спине, находится пространство, где что-то когда-то было, и мягкое натирающее прикосновение постоянно напоминает о том, что когда-то занимало это пространство, и недостаток материи там горит, пока не угрожает его ошпарить. Но Моракс тоже встает каждый раз, заворачивается в одеяло и нежно рисует узоры на спине, как молодые побеги, все еще сопротивляющиеся шторму, отказывающиеся быть растоптанными, шепчущие что-то весеннему ветру. Он кладет руку на линии, прорезанные на лопатках Венти, решительно, но не непреклонно, и его тяжесть отталкивает пустоту, хотя бы на мгновение. — Спи, — бормочет он, и Венти повинуется или пытается сделать это в меру своих возможностей, но сон — тяжелая вещь, которая отказывается овладевать им; но у Моракса голос, подобный низкому рокоту океана, земли, скрежещущих шестеренок самого времени. — Завтра я построю для тебя самые высокие скалы во всем Тейвате, и мы сможем скользить вниз вместе. А на следующий день — еще одни, на этот раз выше. И снова, и снова, и снова. Пока ты не сможешь снова коснуться неба.