сон бабочки

Се Лянь всегда тянулся к небу. Маленькими пальчиками в детстве, тонкими и длинными нефритами — в юношестве. После того, как небо отвергло его, он, глядя в чистую синеву, где курениями благовоний вьются облака, видел в них лишь пылающую яму страданий, уродливую в ненависти и боли. Они напоминали места, куда он был свергнут с вершины всеобщего обожания, вздёрнут с раздробленной маске в руках, где утонула в море мучений его душа. Его память, вмещающая в себя несколько тысяч лет его существования как древней и не слишком могущественной сущности, кажется, слегка истрепалась в веках, но оставила самые важные воспоминания — и те раны, что давно затянулись, но все равно красовались уродливыми шрамами на сознании, иногда всплывали. Кошмарами во снах, отражениями в мутной воде и в зеркале, через которое в глазах тихим, пустынным вихрем проскальзывала бездна. Се Лянь часто жалел, что не может нарисовать небо чистым и бездонным, за лазурной гладью которого прячется лишь счастье. Но он мог записывать в тетради, толстой стопкой собранные и бережно сложенные в шкаф, самые счастливые моменты. Они служили ему одеялом, которым можно было укрыться с головой и не вспоминать о страхах. Пусть он и лишён духовной силы, веры людей и известности, он, в конце концов, иногда может быть по-настоящему счастлив. Он смеётся, мягко и искренне. Пластиковые колечки из автомата, свежие маньтоу из встречной забегаловки, взгляды, полные нежности и тёплый, всеобволакивающий покой. И кажется, будто боль обернулась мгновениями и сгинула в веках, словно став подпиткой для их сил. Се Лянь чувствует рой мягкокрылых бабочек внутри, растворяясь в крепких объятиях — так легко, что он словно превращается в бесплотного духа, но при этом всё его тело наливается приятным теплом, становясь всё живее, всё ощутимее. И пусть у Саньлана не бьётся сердце, Се Лянь всё равно старается обернуться тёплым котом и, обвившись пушистым хвостом вокруг мужчины, мурлыкать и греть, чтобы хоть немного воздать за трепетную любовь, вынашиваемую им веками. А Хуа Чэн аккуратно гладит одними подушечками пальцев его по щекам, и в его глазах читается восхищение. Взгляд Се Ляня, твёрдый, горящий стремлением отдаться на растерзание другим, взгляд стойкого, но беспомощного небожителя стал гораздо мягче, расслабленные ресницы тихонько щекучут его пальцы, а глаза улыбаются. Душу вновь волнует странное чувство, не присущее мёртвым органам — желание взять в руки кисть и мольберт, чтобы запечатлеть нежный образ на холсте. Чтобы фигура, похожая на мимолётное видение, на мелькнувшего пред взором ангела, едва заметная среди дуновения летнего ветра, осталась не только в его воспоминаниях... Се Лянь ещё, кажется, любит море. И бабочек, хрупких и прекрасных, словно чувства, выращиваемые им самим с давних пор. Се Лянь, к сожалению, не умеет рисовать — не страшно, ведь Саньлану не даётся каллиграфия, и в чём-то они схожи. Но иногда так невыносимо хочется, взглянув сквозь мутную пелену, сквозь бездну и окровавленных пальцы на мир и запечатлеть его, так сильно изменившегося, такого бездушного, но такого красивого. Хочется обнять небо руками, сгрести в охапку и лечь вместе с ним в могилу под яблоневым цветом. — Скоро не станет богов, и мир изменится окончательно, — говорит он Саньлану, бережно сжимая его руку, пока тот задумчиво крутит меж пальцев полевой цветок и смотрит ввысь. — А это значит, что и наше бессмертие подойдёт к концу — в нас ведь верить станет некому. На самом деле, Се Лянь давно мечтал об этом. Шкаф в их доме полнился пухлыми тетрадями с пожелтелыми листами, иероглифы на них стирались и плыли, воспоминания о солнечных днях тоже стирались из памяти. Это означало лишь то, что жизнь, такая долгая и наполненная событиями, должна завершиться. На самом деле, Се Лянь ждал лишь согласия — согласия разделить с ним могилу и вместе кануть в небытие, похоронив эту историю. Но боялся, хоть и знал, что Саньлан легко прыгнет вслед за ним в гроб, что тот не разделит его чувства, испугается отпустить, будет тревожиться о потере. — Знаю, — кивнул тот, и в его глазах очаровательно отразились солнечные блики, контрастируя с бледно-пепельной кожей. — Все подходит к концу, и я только рад буду закончить свой век вместе с Солнцем. Се Лянь облегчённо выдохнул и прижался к его груди. От Саньлана всегда пахло цветами и чем-то мужественным — названия этих духов он никак не мог запомнить. Приятный свежий аромат кружил голову. Се Лянь улыбнулся теплу, вновь зарождающемуся в груди, и приподнявшись, легонько поцеловал его прохладные губы — неловко оттого, что собственные губы сами собой расплывались в улыбке, и потому поцелуй получился неаккуратным и смазанным. Свернувшись на скамейке калачиком, он обвил руками его шею и в который раз растаял в объятиях, чувствуя себя маленьким котёнком. Тёплым и ярким в чужих глазах, словно солнце. Всему приходит конец — и солнце тоже когда-нибудь умрёт. Но и его прекрасный мотылёк с обожженными по неосторожности крыльями добровольно сложит их, обратившись пеплом — печально, но разве не удивительно? Саньлан крепко обхватит его руками и растворится фантомом нежной бабочки. Се Лянь закроет глаза и увидит свой закат. Всё в мире конечно, и воспоминания сгинут в настоящем, но останутся светлым пятном во времени. И Се Лянь, наконец, сможет всей душой полюбить небо, растворившись в нём.