Ночь на Астрономической башне

Гарри выглядел совершенно неправильно и ненормально, когда приехал в Хогвартс. Возвращение на восьмой дополнительный курс обучения в школу волшебства само по себе было каким-то неправильным, сюрреалистичным. Восьмикурсники, прошедшие Битву за Хогвартс, стояли на платформе вокзала Кингс-Кросс какие-то потерянные, испуганные… дикие. Иного слова Драко подобрать не мог. Он понимал свое чувство потерянности, ведь ему в Хогвартсе действительно было не место. Именно с его подачи Пожиратели проникли в школу, и пусть тогда так и не смог убить Дамблдора, в его смерти все равно была вина Драко, парень это чувствовал. Этим летом он узнал из интервью «Придиры» о том, что директор на тот момент уже умирал, более того — у них со Снейпом была договоренность, что профессор зельеварения убьет Дамблдора, когда то потребуется. И это «пожалуйста», что парень воспринял как просьбу помочь, являлось просьбой убить его. Когда Драко читал эти строки интервью, данного самим Гарри Поттером, его трясло до ужаса. Чертов Поттер был там и видел его падение, которое сам гриффиндорец считал возвышением. Именно так он сказал на суде, когда старался уберечь Малфоя-младшего от Азкабана. К слову, национальному герою это удалось, и Нарцисса разве что в ноги не кинулась подростку со словами благодарности, на счастье, тот вовремя ее остановил и с грустной улыбкой во взгляде заметил, что «это ведь вы меня спасли. А Драко в самом деле не виноват. Все справедливо, миссис Малфой». Тогда Поттер в первый раз с первого курса назвал его по имени. Тогда Поттер в первый раз в открытую признал, что вина Малфоя не столь велика, как считают все (хотя сам Драко в глубине души ощущал ее и, кажется, словно искал наказания). Тогда Поттер дал понять, что Малфой не все знает о войне, на старт которой повлиял (и изумился до ужаса, когда часами позже мать призналась, что соврала Темному Лорду о смерти Гарри). Тогда Драко впервые смог сказать ему «спасибо» за защиту, а мальчик-который-выжил лишь улыбнулся с грустью в очередной раз и кивнул со словами «удачи тебе, Драко». Тогда Драко, глядя в глаза гриффиндорца, понял, что Гарри Поттер на самом деле умер. В его изумрудном взгляде не было ни капли жизни, которой он прямо-таки плескал в прежние годы учебы в Хогвартсе. Он выглядел не просто выжатым и испепеленным горнилом войны — черт подери, он действительно выглядел мертвым. В глазах, что раньше блестели азартом, сейчас не было даже боли — в них словно навечно запечатлелась Смерть, и смотря в глаза Герою, Драко словно видел кладбище. Тогда Драко призадумался: не так ли выглядят люди, приговоренные к поцелую дементора, из которых уже выпили душу? Тогда Драко поймал себя на мысли, что даже Темный Лорд его так не пугал, как безжизненные глаза Гарри Поттера.

***

Гарри Поттер был совершенно неправильным все два месяца, прошедшие с начала восьмого дополнительного курса. Безжизненный взгляд некогда ярких изумрудных глаз словно являл собой настроение всего Хогвартса. Да, многие ученики постепенно начали приходить в себя, старались учиться жить заново. Все чаще слышался в стенах измученной войной школы детский смех, первогодки, особенно не знающие толком ничего магглорожденные, устраивали на улицах веселую беготню, и нередко к ним начали присоединяться и ученики постарше… Дети с пятого курса и старше, казалось, словно навсегда замерли в войне, в страшных событиях прошлого учебного года, когда Хогвартс впервые перестал быть по-настоящему безопасным местом. Далеко не всем им доставалось от Кэрроу и других Пожирателей, мнивших себя королями положения, магглорожденных в тот год и вовсе толком не было, лишь один Дин Томас рискнул — с другой стороны, потом выяснилось, что он все же полукровка, но это не спасло его от постоянных пыток. Все дети, кто уже в почти взрослом возрасте оказался в горниле войны, кто сражался наравне со взрослыми в Битве за школу, словно… поникли и обессилели. Однако общее настроение младших ребят помогло и им словно очнуться от коматозного сна и прийти в себя. Постепенно отделившиеся ученики начали общаться друг с другом, делиться проблемами, и даже противоборствующие факультеты негласно объявили перемирие. Полностью Драко это осознал и до ужаса изумился, когда увидел в Большом зале Пэнси, плачущую на коленках у Джинни Уизли, а та гладила ее по голове с грустной, но доброй улыбкой. Многие нашли себе новых товарищей. Луна Лавгуд нередко делала прически Миллисенте Булстроуд и вплетала в ее волосы ромашки, принесенные заботливым Невиллом. Сам Невилл в это время рассказывал что-то незнакомому парню с Когтеврана и Блейзу, делавшему вид, что его это не интересует, однако все равно время от времени вставлявшему в беседу свои ремарки. Грейнджер почти все время пропадала на общественных делах школы, а когда находилась в Большом зале, все чаще подсаживалась за столы других факультетов. Правда, огромного труда ей стоило прийти за стол Слизерина. Девушка явно волновалась, однако Астория молча уступила ей место рядом с собой, и после этой знаменательной беседы гриффиндорка все чаще оказывалась у слизеринских владений. Рон Уизли неожиданно сдружился с Ноттом и часто что-то серьезно обсуждал с ним даже под покровом ночи, что сильно удивляло Малфоя. Каким-то образом так оказалось, что и он, и Гарри оказались совершенно одни. Драко в принципе все обходили стороной, даже Грейнджер, умудрившаяся подружиться почти со всем его факультетом, так и не смогла подойти к нему. Малфой не особенно и желал этого, но все же почему-то ему становилось не по себе, когда смелая гриффиндорка испуганно прятала от него свой взгляд. Сам же идти первым он опасался и боялся, но в этом признавался только лишь самому себе. В какой-то момент Драко поймал себя на мысли о том, что его не столь пугает собственное одиночество, сколько странное поведение и отрешенность Поттера. Несмотря на весь свой героизм и статус, он все это время так и оставался одиноким. Нет, к нему подходили, беседовали, брали автографы (какая мерзость), и он даже улыбался людям, однако в глазах была лишь смерть, холодная и страшная. Улыбка явно была не настоящей, вымученной, но остальные словно не хотели этого видеть. Видимо, боялись взглянуть в лицо смерти, которую Поттеру удалось немыслимым чудом пережить. Сам Гарри почти не стремился ни с кем общаться, закрываясь в себе, словно в раковине. Он даже практически не поднимал взгляд, лишь иногда пробегался им по окружающим, по самому Драко — и почему этот взгляд казался ему таким болезненным и затравленным? — и снова опускал его вниз, куда-то в пол. С учебой в этом году у Поттера не ладилось еще больше, чем обычно: котлы постоянно расплавлялись, вызывая огорчение Слизнорта, предметы не трансфигурировались нормальным образом, а когда Гарри даже не смог в какой-то момент вызвать патронуса, Драко даже почувствовал какую-то горечь в себе самом. Взгляд Поттера же тогда окончательно потух. Малфой видел, что и Рон, и Гермиона, и Луна беспокоились за него — поддерживающие объятия и тревожный взгляд Драко не пропустил. Однако Гарри отмахивался от них и с робкой улыбкой отвечал слова, которые Малфой уже успел выучить у него наизусть: «Я в порядке». «Я в порядке», — отвечал Гарри в Большом зале своим друзьям, и Драко умел читать это по его губам. «Я в порядке», — Драко случайно услышал разговор Гарри с директором Макгонагалл недалеко от ее кабинета. «Я в порядке», — сообщил Гарри, когда Слизнорт чуть задержал его после урока, а Драко убирал свой котел в шкаф и стал невольным слушателем. «Я в порядке», — утверждал Гарри привидению Плаксы Миртл, к которому Драко пришел немного не вовремя. Но достаточно было посмотреть на Гарри Поттера одну секунду, чтобы понять: он вовсе не был в порядке.

***

Астрономическую башню Драко считал своим местом искупления. Многие студенты опасались находиться там — то ли из-за высоты, то ли из-за того, что именно там нашел свою гибель Дамблдор — и Малфой искренне считал, что он — единственный, кто находит для себя там что-то вроде утешения. Холодный пронизывающий воздух, одиночество и ощущение пустоты манили Драко все эти два месяца с начала нового курса и успокаивали. Он словно бы заряжался новой силой, приобретал хотя бы толику энергии, которая давала ему держаться в этой школе дальше. Однако уже на подходе к лестнице Драко понял, что на этот раз его скромная обитель не одинока. Отсвет яркой луны показывал, что на башне, близко к ее стене — черт подери, прямо там, где стоял он несколькими годами ранее прямо перед Дамблдором — кто-то сидел и будто бы что-то записывал. Сгорбленная фигура почти не двигалась, и лишь по дрожанию пишущей что-то руки Драко понял, что некто, находившийся там, вовсе не спал. Парень осторожными и тихими шагами подбирался ближе. Сегодняшней ночью ему явно не получится побыть в скромном одиночестве башни, однако он жаждал узнать, кто же все-таки еще заинтересовался этим безмолвным местом. Придвинувшись чуть ближе ко входу, Драко вытянул голову и заметил… до боли знакомый силуэт. С изумлением слизеринец признал в сгорбленной фигуре Поттера. Малфой наблюдал за тем, как Гарри закончил что-то писать и, спрятав перо и закрыв склянку с чернилами, помахал пергаментом, давая написанному тексту высохнуть. Драко замер и почти не дышал, пока наблюдал за дальнейшим странным поведением гриффиндорца. Поттер встал и вытянулся, давая распрямиться наверняка уставшей от неудобного сидения спине, после чего расстегнул и снял учебную мантию. С каким-то особенным усердием он ровно сложил ее и опустил на пол рядом со своей сумкой. Сверху на нее он уложил лист пергамента с текстом, а потом — и Драко вообще ничего уже не понимал — снял свои очки и положил сверху на бумагу. Тишину Астрономической башни нарушил тяжелый грустный вздох Поттера. — Вот и все, — хриплый и уставший голос парня показался Драко в пронзительной тиши каким-то особенно тяжелым. Что под «все» Поттер имел в виду? Тем временем Драко чуть было не упустил, что Гарри развернулся и с щемящей сердце грустью взглянул на полную луну. Благодаря ее отсвету он заметил слезы в глазах гриффиндорца. Губы Поттера тронула горькая улыбка. — Надеюсь, Римус, ты не будешь против, что я сделаю это ровно в полнолуние. Вообще удивительно, как совпало — Хэллоуин и полнолуние… Весь Хогвартс словно мистикой пропитался. Ну, что ж… в этом есть преимущество. Не сразу заметят, — хрипло усмехнулся Поттер, а Драко поежился от его странного тона и непонятных слов. Осознание того, что именно происходит прямо на его глазах, пришло к Драко в ту секунду, когда Поттер пошел прямо к краю Астрономической башни. Гарри буквально в два широких шага преодолел путь от одного края башни, где остались его вещи, до другого, и полез через карниз. Драко наконец отмер — черт подери! Поттер собирается прыгать! Поттер успел перелезть через карниз и держался лишь одной рукой. От падения его не останавливало почти ничего, кроме этой единственной цепляющейся за балкон Астрономической башни руки. Подняв взгляд к луне и небу, он прошептал: — Я иду к вам… Драко ринулся вперед. … а Поттер разжал руку, все еще державшуюся за перила балкона. Доли секунды, чертовы доли секунды стали решающим мгновением, которое перевернуло всю ситуацию с ног на голову. Малфой кинулся вперед и успел ухватить гриффиндорца за туловище, и с неизвестно откуда взявшейся силой рывком отбросить назад, на холодный пол башни. Поттер, казалось, не сразу понял, что именно произошло — он изумленно и с явным недоумением посмотрел на человека, что откинул его назад, и лишь спустя пару секунд понял, что случилось. Что его спасли. — Я не просил этого делать! — Вдруг громко крикнул он и попытался вскочить с места, но Драко тут же упал на него сверху и прижал его руки к полу. — Не просил! Слышите?! Не просил!!! — Гарри заорал и снова старался вырваться, сбросить с себя жилистое тело, но Драко оказался более ловким: своими ногами он обхватил бедра гриффиндорца и навалился на него всем телом. Одна рука чуть было не вырвалась из его захвата, но Малфой удачно успел перехватить ее и прижал сильнее к полу. Еще раз попытавшийся вылезти из-под него Поттер захрипел и обмяк, признавая негласное поражение. — Зачем тебе это… Малфой?! Из-за надвинувшегося на луну облака на Астрономической башне стало темнее, однако пусть и с трудом, но Драко все же смог разглядеть в глазах гриффиндорца крайнее изумление. Действительно, где это видано — чертов Пожиратель спасает от самоубийства национального Героя. Гарри снова попытался вырваться, но попытка не увенчалась успехом: Драко это предусмотрел и крепко держал гриффиндорца. В конечном итоге Поттер обмяк и перестал вырываться. Малфой слышал его тяжелое хриплое дыхание, ощущал телом, как двигается его грудная клетка, и Драко был уверен, что и сам Поттер прекрасно чувствует, как заполошно колотится его волнующееся сердце. В крови обоих наверняка плескался адреналин от такого количества эмоций: у Малфоя — от страха за Поттера (он позволил себе в этом признаться) и за состояние его психики, у Поттера — из-за того, что ему не позволили умереть. Они были настолько близко друг к другу, что Драко даже чувствовал легкий пряный аромат от его волос и, на удивление, чего-то вроде лаванды. Драко старался не терять бдительности и продолжал крепко держать парня: кто знает, в какой момент он снова решит сигануть к краю, а Малфой допускать этого никак не собирался. Пусть они и были врагами когда-то давно, все равно даже в войну Драко не желал Поттеру смерти. Хотя эти два месяца с начала учебного года Поттер и вел себя как мертвец. — Послушай, — вдруг начал Гарри. — Ты… можешь с меня уже слезть, — в его голосе появились какие-то неспокойные нотки, непривычные для него, поэтому Малфой лишь сильнее стал прижимать его к полу. — Я… не буду прыгать. — Угу, а до этого ты тоже не собирался?! — Малфой неожиданно сам для себя вспылил, но списал это на волнения из-за попытки самоубийства Поттера. — Что, блять, происходит с тобой, а?! — Будто тебе есть какое-то до этого дело! — Гриффиндорец крикнул ему на ухо, и не ожидавший этого Драко на автомате отпрянул, и резко пожалел об этом: Поттеру благодаря этому удалось скинуть с себя Малфоя и вырваться. Драко осознал свою ошибку и встал рядом с балконом, преграждая Гарри путь. Он быстро вытащил палочку и выкрикнул: — Петрификус Тоталус! Тело Поттера остолбенело и рухнуло наземь аккурат возле Драко. Малфой тяжело вздохнул и левитировал его к другой стене — на всякий случай. — Не поверишь, Поттер, но я далеко не всегда веду себя как мудак, пусть для тебя это будет приятным сюрпризом, — ответил наконец Малфой и с шумом выдохнул. Гарри только и мог, что вращать глазами, а в его взгляде теперь, казалось, вообще ничего нет. Лишь болезненная пустота. С Поттером явно происходило что-то ненормальное, и черт подери, ему нужна помощь, в которой он нуждался. Малфой дал себе пару минут, чтобы справиться с приливом адреналина и неожиданно дрожащими руками, после чего все же снял с Поттера заклинание, но остался возле балкона — вдруг гриффиндорец снова ринется прыгать. — Не волнуйся, так никто и не подумает, что это ты меня скинул, если ты сейчас уйдешь отсюда, — произнес Поттер тихим голосом, однако с места почти не сдвинулся, лишь только встал и прислонился к стене всем телом. — Иди ты к дьяволу, Поттер, — процедил Драко. Удивительно, но слизеринец до мозга костей Драко Малфой даже и не подумал об этом. Да и кинулся спасать Поттера наперерез, словно заправский гриффиндорец. — Я вообще-то и собирался, это ты мне тут помешал, — плечи Поттера опустились, и весь он снова являл собой состояние полнейшей смертельной усталости — состояние, в котором он находился эти чертовы два месяца. — Ты стопроцентно попал бы в рай, Поттер, если он существует, — фыркнул Малфой. — Так что не неси ерунды. Неожиданно Гарри усмехнулся. — Напомню, что я убил человека, а убийцы в рай не попадают. — Глубоко сомневаюсь, что Темный Лорд на момент своей смерти действительно был человеком, учитывая, что он творил и с какой змеиной мордой ходил, — ответил Малфой. — Да и… серьезно, убить Экспеллиармусом? Я тебя умоляю. Ты просто хорошо отрикошетил его Аваду благодаря своей палочке и неуемной героической стезе. Так что никакой ты не убийца. Но все равно герой. — Прекрати это! Прекрати называть меня героем! — Поттер закричал так резко, что Малфой неожиданно отпрянул и уперся спиной в перила балкона. Взгляд Поттера снова наполнился непонятным страхом. — Малфой, ради Мерлина, уйди оттуда. — А ты, ради Мерлина, объясни, какого черта ты задумал покончить с собой, — процедил Драко. Гарри закатил глаза. — Я… Нет, я хотел потренировать заклинание… — он начал придумывать историю, но Драко лишь фыркнул на это. — Мерлин превеликий, Поттер, ты на Зельеварении лучше врал о несделанной домашке! — Да какая тебе к черту разница?! — Прорычал Гарри, сжимая руки в кулаки. Этот жест Малфой давно знал, и он обычно проявлялся, когда Поттер нервничал. — Если я все еще тут и все еще тебя останавливаю, значит, мне есть разница, — ответил Драко. — Тебе никогда не было дела до меня, так что не надо оправдываться, я ненавижу ложь, — процедил Поттер, и ей-Мерлин, это были первые сильные эмоции, которые Драко видел у него за эти два месяца. — Уйди, пожалуйста, и никто тебя ни в чем винить не будет. Дай мне это сделать. — Зачем? — Так всем будет лучше… Мерлин, Малфой, не заставляй меня объяснять все, — устало проговорил парень. — Это бессмысленно. Ничего не поменяется после того, как я тебе расскажу. Да и какая в этом логика? И вообще, ничего не случится глобального после того, как я покончу с собой. Все будет хорошо. Правда. Миру сейчас ничего не грозит, так что не будет он плакать из-за смерти своего «национального героя», — на этих словах Гарри скривился. — Ну, ладно, может, чуть-чуть поплачет, а потом вернется к обыденному укладу жизни. Такова реальность. Все будут немного переживать, а потом, с годами, имя Гарри Поттера в лучшем случае будут вспоминать в годовщину битвы. Вспомнят статус героя войны — и забудут до следующего года. Всем будет плевать, что за личность была Гарри Поттер, каким он на самом деле был человеком, все будут помнить только глупые строки о том, что он когда-то выжил после Авады и убил Волдеморта. Я буду всего лишь строчкой в учебнике по Истории Магии, Малфой. И ей-Мерлин, лучше бы даже строчкой не быть. Потому что так еще больше чувствуется, что я — всего лишь безликая оболочка своего же существования, гребаная картинка, созданная для людей. Поттер перевел дух и, тяжело вздохнув, взглянул на Драко взглядом, полным огня. — Всем плевать, что за этой самой картинкой находится. Я всю жизнь был этой картинкой, а не личностью. Сначала для семьи своей тетки был домовым эльфом — об этом, я думаю, ты наслышан в общем и целом, и поверь, я заколебался работать на них, каждый чертов день готовить им еду, драить их дом и не получать за это даже «спасибо». Хорошо, если еды не лишали и не били, это были прямо-таки счастливые дни. И мне хоть бы кто сказал про волшебный мир, так я до одиннадцати лет и понятия о нем не имел! И знаешь, несмотря на все хорошее, что я в нем приобрел, иногда мне кажется, что лучше бы я о нем вовсе не знал. Страшное признание искренне удивило Драко, но тот прикусил язык, чтобы ничего не сказать по этому поводу, а Гарри, распаленный эмоциями, тем временем продолжал говорить, говорить, говорить… И Малфой мысленно радовался этому — Гарри хотя бы говорит. — Я был у Дурслей уродом, да, а потом меня впихнули в сказку — я волшебник! Да еще и известный! Ага, известный, потому что случайно выжил, а мои родители умерли, пытаясь защитить никчемного меня. Не нужен мне этот статус Мальчика-который-выжил и национального героя, мне семья нужна. Мама и папа. Они… Лучше бы Волдеморт убил меня тогда, — выпалил Гарри. — Это было бы логично и правильно. Все равно мне суждено было умереть! Драко внимательно смотрел на гриффиндорца, а тот продолжал говорить с болью и легкой хрипотцой в голосе — видимо, сорвал его, пока кричал на Малфоя, когда пытался его остановить. — Потому что меня, как оказалось, растили на смерть, как чертову свинью. Именно так Снейп выразился! И он искренне был в ужасе от этого факта, когда узнал правду! — В голосе гриффиндорца Драко услышал неподдельную боль и горечь. — Но все равно мне не сказал правду сразу. Только когда «для того настало время», только когда умирал! И меня ведь действительно растили на смерть, а я даже не понимал этого, не догадывался! Жил себе крестражем Волдеморта и в ус не дул. Малфой в изумлении раскрыл глаза. Такого он совершенно не ожидал. Все тело словно обдало холодом от осознания того, что именно Поттер ему сейчас сказал. Все эти годы Поттер был крестражем? И убить его… верно, в живом объекте уничтожить крестраж может только его создатель… Убив носителя. Как Поттер второй раз выжил? Или… Так вот что произошло в том чертовом лесу. Это не аллегория и не метафора. Гарри действительно в лесу умер. И вернулся к жизни, которая ему сейчас кажется ненужной. Гриффиндорец тем временем все еще говорил, и Драко снова обратился в слух. — Я просил меня не возвращать к Дурслям, но каждое лето все равно оказывался там из-за кровной защиты. А была ли она? Уже не верю. Скорее, из меня хотели сделать бравого солдата, который натренируется и будет готов всех спасать, лишь бы его по головке погладили. Что могу сказать? Это получилось. Я ведь действительно рад был спасать всех и вся! Бегом, Гарри Поттер, на поиски приключений на свою геройскую задницу! А мне и были рады предоставлять такую возможность, дабы посмотреть, насколько я натренированный для спасения всего чертового мира! Я продолжал оставаться картинкой, нарисованным и выгравированным героем. И ничего не поменялось после убийства Волдеморта. Я все еще герой, а не Гарри. Знаешь, что? После всех этих судов, после ряда благотворительных и политических мероприятий я попросил себе покоя, так как не хотел во всем этом участвовать. Я просто хотел хотя бы отдохнуть и жить спокойно. Министр мне ответил, мол, что все это — ради погибших! Ради их памяти! Ха, действительно, как я об этом забыл! Действительно, все умершие в войну не приходят ко мне каждую гребаную ночь во снах, не винят меня в том, что я стал причиной их гибели, что я — в принципе причина этой войны! А я устал. Чертовски устал, — плечи Гарри опустились, и запал словно пропал. — Я знаю, что я виноват. Я знаю, что из-за меня все это, зачем мне лишний раз об этом напоминать? Чтобы еще больше утопить меня в чувстве вины? Что ж, у министра получилось, — с болью во взгляде усмехнулся Гарри. — И я не против отдать им этот статус геройства — ведь именно это им нужно от меня. Поэтому я просто хочу уйти на покой. По-настоящему. С моей смертью у них останется статус, которым они могут политически влиять на людей. «Национальный герой Гарри Поттер» останется в памяти людей, и им не нужен будет настоящий. Статусом можно будет козырять даже после моей смерти, и около года-двух он будет иметь политическое значение. А потом меня все забудут. Может, хоть так я обрету покой. Виноватый в смертях в войну умрет, справедливость восторжествует. Гермиона и Рон поплачут и забудут. Они есть друг у друга, они любят друг друга. Так что поплачут и начнут жить своей жизнью. И все, — на этих словах гриффиндорец осел на пол и облокотился об стену. Он закрыл глаза и глубоко дышал, стараясь восстановить сбитое дыхание. — Если бы я умер, все действительно у всех было бы хорошо. Драко, казалось, почти не дышал все это время, пока выслушивал Гарри. Этот всплеск его эмоций был полезным и правильным: кажется, Гарри все это время носил чувства в себе, они его мучили и сжирали, выпивали из него все позитивное, словно действительно были дементорами. Однако и этот огонь эмоций, хоть и помог немного высказать наболевшее, но, кажется, не слишком разрешил ситуацию. Малфой видел: гриффиндорец сейчас похож на выжженную пустыню, где остался лишь пепел. Но ему хотя бы стала ясна истина. Истина, из-за которой герой… Гарри собирался завершить свою жизнь. Однако Драко был с ним совершенно не согласен. — Ничего не было бы хорошо, если бы ты умер. И я сейчас не о твоем статусе национального героя и скорби из-за того, что их герой сказал миру «пока», чокнутый ты идиот, — сказал Малфой в своем обыденном язвительном тоне и успел уже пожалеть об этом, но… В остекленевшем взгляде Гарри, ранее выражавшем лишь болезненную пугающую пустоту, Драко заметил промелькнувшую… надежду? Появление хоть одной иной мысли, кроме желания самоубийства, в глазах гриффиндорца дало возможность зацепиться. Поттер оторопело и непонимающе смотрел на однокурсника. Малфой судорожно собирался с мыслями. — Я бы мог сказать, что ты нужен своей чертовой Золотой троице, нужен всем нам не как чертов Герой, а как просто Гарри Поттер, но промолчу. Вдруг окажется, что я своими словами будто бы обесцениваю то, что чувствуешь ты, в угоду твоих друзей, но уверяю тебя, это не так. Тебе больно, и я очень хорошо это понимаю, как ни странно. Но я просто напомню тебе один момент. Именно твои друзья знают тебя как настоящего Гарри Поттера, и они тебя любят таковым, какой ты есть, со всеми твоими минусами и плюсами. Да, сейчас тебе, вероятно, кажется, что Уизли и Грейнджер сейчас больше друг с другом, у них любовь-морковь и все такое, и типа раз они есть друг у друга, раз они начали общаться и с другими людьми, то не слишком сильно будут переживать за твою смерть… Будут, и ты не представляешь, насколько сильно, но я не об этом. — А о чем же? — прохрипел Поттер, стоя почти неподвижно, словно Петрификус Тоталус все еще действовал на него. То, что Поттер все еще не дернулся к краю Астрономической башни, давало Драко шанс на то, что парень готов его слушать, и слизеринец не собирался его упускать. К тому же, он понял о Поттере за эту речь очень многое. — А о том… вот скажи мне, Поттер. Ты хотя бы день этой чертовой жизни пробовал жить для себя? — Малфой вздохнул. — Вот серьезно. Я говорю именно о сознательной жизни. В детстве ты жил у магглов, которые тебя на дух не выносили, и ты был вынужден им прислуживать, словно чертов домовик. Потом волшебный мир восхвалял тебя как Мальчика-который-выжил, а тебе, как я уже понял, этот статус нахрен не сдался, и ты бы отдал все, что угодно, лишь бы твоя семья была с тобой. Я был не прав, когда утверждал, что все тебе достается только из-за твоего статуса. Люди сами тебе это навязывали, хотя ты бежал от этого как от каленого огня. Ты бы все отдал за то, чтобы быть обычным ребенком, верно? — и не давая Поттеру возможности ответить на вопрос, продолжил: — Так и есть, это прекрасно по тебе видно, и мне действительно стыдно, что я считал иначе. Итак, ты попал в волшебный мир, и тут вместо безопасности и чудес тебя заставили бороться с вселенским злом. Потом — это чертово пророчество, и Аврорат и Министерство вместо того, чтобы бороться с Темным Лордом, решило умыть руки и перекинуть эту задачу на подростка, который мало того, что обладает средними познаниями, так еще и не обладает толком никакими навыками борьбы. Они типа решили: «Ну а что, он же Мальчик-который-выжил, Аваду своим лбом пробил, ему небось теперь похеру мороз, снег, зной и Пожиратели во главе с ящероподобным ублюдком, убившим его родителей и крестного, вот пусть и отправляется сражаться!».</i> А тут еще и Дамблдор — уверен, именно он — со своими умозаключениями о сидящем в тебе крестраже. «Ой, точно, у нас же тут Гарри — носитель крестража, смотрите, а давайте он, сохраняя свой статус героя, пожертвует собой, сразу двух зайцев убьем — и Гарри героем останется, да еще каким, и крестраж Волдеморта сдохнет, а там Лорда убить проще будет, и смотрите, как идеально подходит под чертово пророчество, сделанное вечно бухой Трелони, а в пророчество мы все идеально поверим и заставим Поттера действовать, исходя из него, и наплюем мы на то, что пророчества — наука мало того, что неточная, так еще и трактоваться может по-разному!». Идеальная картина, ничего не скажешь! Только ты всех поимел, неожиданным образом выжив. Драко глубоко вздохнул и продолжил, пользуясь моментом, что Поттер его все же слушал. — И теперь, я не удивлюсь, если чертово Министерство отправило тебя учиться на восьмой курс, заявив, что после получения диплома Хогвартса они тебя, как национального героя, примут в Аврорат сразу, без дополнительного обучения, и да, Гарри, ты обязан быть аврором, ты же ведь спасал нас всех и вся! Ну точно твоя профессия, и плевать нам на твое моральное состояние, на твои желания, ты обязан, ты же Мальчик-который-выжил и точка! А, еще у тебя там вроде отношения с Джиневрой Уизли, Уизли — герои войны, как романтично — влюбиться в сестру лучшего друга, надо еще обязательно сразу после окончания Хогвартса жениться на ней, а еще сразу на всякий случай детишек заделай, может, сразу троих, друг за другом, и живи себе долго, а может, и нет — Аврорат дело опасное, хотя тебе с пробитым от Авады лбом небось похеру, и счастливо — да вот только нифига не счастливо, ибо за всеми этими следованиями правилам Гарри Джеймс Поттер забыл, кто он на самом деле такой и что он действительно хочет. Драко выпалил это на одном дыхании и сглотнул слюну, чувствуя, как она с некой болезненностью охватывает горло — кажется, он тоже содрал себе глотку, выплескивая монолог о жизни героя. Малфой плел все, что приходило в голову, лишь бы отвлечь Поттера от мысли суициднуться, не дать ему цепляться за негатив в своей голове. Почему для него вдруг стало важно, чтобы Поттер не покончил с собой? Драко явственно понимал — нет, дело не в том, что его, Малфоя, могли в чем-либо обвинить. И не в том, что суицид — дело плохое. Плохое, конечно, но… его тревожило что-то еще. То, что беспокоило все эти месяцы, пока он украдкой наблюдал за угасающим Поттером, то, о чем думать Малфой опасался. И принимать тоже. Вдруг в пугающей тишине Астрономической башни раздался громкий смех. Драко взглянул на гриффиндорца и заметил, что теперь в его изумрудных глазах почти не было того страшного остекленения. В них появился какой-то жуткий блеск и… смешинки? Лучики легких, почти незаметных в темноте маленьких морщинок возле глаз выдавали, что Поттер не притворялся и смеялся вполне себе искренне. — Ну надо же, — выдохнул он, вдруг садясь на пол. — Вот кто бы мог подумать, что мою жизнь так идеально опишет человек, который считает меня своим врагом. Малфой, ты не представляешь, насколько ты прав. Ты не легиллимент, случаем? Не пролез в мою голову? Черт подери, ты почти дословно процитировал Кингсли! — Гарри снова хохотнул. — Он почти то же самое сказал мне про поступление в Аврорат… Более того — ты все мои мысли как на ладони показал. Я знаю, что не должен злиться на Дамблдора за его молчание, что не должен ненавидеть государство за то, что оно взвалило на меня исход всей войны… Но не могу. Черт подери… как же ты прав. Меня все поимели. И я реально чувствую себя изнасилованным. Мерзкое чувство, скажу я тебе, — Поттер закрыл лицо руками, и Драко пронзило пугающим холодом. Сколько же ты носил все это в себе, Мальчик-который-выжил-и-хочет-умереть? Носил, не имея возможности высказаться: друзья бы не поняли этой ненависти, в лучшем случае лишь поддержали бы молча, но потом снова ринулись бы вместе в бой. Грейнджер, считавшая взрослых умнее всего, а Министерство — лидером положения, взывала бы к долгу, а Уизли непременно в своей манере встряхнул бы Поттера и отправился с ним воевать. Но никто так и не подумал о том, что хотел бы сам Поттер. — Ты никому ничего не должен, — твердым голосом произнес Малфой, садясь неподалеку от Поттера. — Ты вполне можешь злиться, и ты сам знаешь, почему. И я это тоже озвучил. Нет ничего плохого в том, чтобы злиться. И твоя злоба вполне справедлива. Я Дамблдора ненавидел всю школьную жизнь, потому что считал, что невозможно быть всегда идеально добрым, всепрощающим и понимающим. — Нельзя, — согласно кивнул Гарри, убирая руки от лица, и Драко заметил на щеках блеснувшие в свете луны дорожки слез, но промолчал. — Но я так считал. У меня не было взрослых, которым я мог бы довериться и спросить совета, а тут Дамблдор… Я считал его кем-то вроде родителя, пока не появился Сириус. Сириус был хорошим другом… не совсем родитель, на самом деле, потому что он — тот еще балагур… но он тоже был взрослым, которому я доверял, но… он меня не всегда понимал. Особенно на пятом курсе. Меня злило, что Дамблдор меня игнорировал, а Сириус предлагал укротить свою злобу. Я понимаю, что у них в то время дел в Ордене было невпроворот и они считали, что их заботы важнее… Но какой в этом смысл, если всю работу по убийству Волдеморта в итоге пришлось делать мне? Даже крестражи почти все мы с Роном и Гермионой искали. Директор успел уничтожить только кольцо. Ну, ладно, он информацию дал. Но неужели нельзя было хоть немного внимания мне уделить? А Сириус… Я… черт… я виню себя в его смерти сильнее всего. Если бы я не послушал видения Лорда о том, что он пытает Сириуса, если бы допросил Кричера подробнее о том, когда и куда делся Сириус и на самом деле делся он, или сам ринулся проверять в дом на Гриммо… если бы… черт… — Поттера снова затрясло, и Малфой, поддаваясь секундному порыву, расположился рядом с ним и обнял гриффиндорца за плечи. Гарри уткнулся лбом в его плечо и всхлипнул, хватаясь рукой за слизеринскую мантию Драко. — Если бы… Поттер, если ты задумываешься и говоришь «если бы», то знай — иначе быть просто не могло. Ты не влияешь и не влиял на обстоятельства, не бери на себя не свою ответственность. Я знаю только в общем подробности гибели твоего крестного, но и их мне хватает, чтобы понять — ты не виноват. Сириус ринулся в Отдел тайн спасать тебя, когда ты ринулся туда спасать его, так? — Гарри угукнул в его мантию. — Ну вот, и где тут твоя вина? Обманул тебя Кричер, так что в этом — его ответственность. Сириус сам отправился тебя вытаскивать, сам — это его ответственность. Смертельное заклятие в него, насколько я знаю из слов отца, кинула Беллатриса — это ее ответственность. Убийца — Беллатриса, это ее вина. Не твоя. Ты никак не мог повлиять ни на решение Сириуса, ни на ворчание Кричера. Ни на что. Так что ты не виновен в смерти Сириуса. Я думаю, где-то там, в загробном мире, он именно так и считает. Ты, конечно, можешь проверить и лично у него спросить, когда умрешь, но говорят, что самоубийцы чаще всего либо становятся призраками, либо исчезают в никуда, так что гарантии, что ты с ним встретишься, нет. — У меня есть воскрешающий камень, — вдруг сказал Гарри, подняв голову. — Он дает возможность встретиться с призраками умерших. Малфой в изумлении раскрыл глаза, но, постаравшись быстро справиться с шоком от полученной информации, спросил: — Неплохой вариант поговорить и спросить Сириуса лично, не думаешь? — Я… — Поттер закусил губу и опустил взгляд куда-то в пол. — Боюсь. — Боишься того, что он скажет, что ты виновен? — догадался Драко. Поттер кивнул, и Драко снова притянул его к себе. — А вот и не скажет, я уверен. Проверишь и увидишь, что я прав. Вот поспорим? — На что? — гриффиндорец вдруг неожиданно хихикнул, и Малфой посчитал это хорошим знаком. — Если я выиграю, то… Ты пойдешь записываться в команду по квиддичу и дашь мне поймать снитч в этом году! — задумался Драко. — Хитро, — усмехнулся Гарри, — и главное, без слизеринской выгоды никуда. — Ну, а ты как думал, — губы Драко тронула легкая улыбка. — А если выиграю я? — взгляд Поттера снова на мгновение остекленел, и Драко поспешил ответить, пытаясь заглушить в себе всплеснувшуюся горечь и крик: — В таком случае я не буду тебе мешать покончить с собой. Как видишь, я абсолютно уверен в своей правоте. Гарри в изумлении раскрыл рот и через мгновение громко захохотал, утыкаясь лбом в плечо Малфоя. — Ну вот точно, куда без слизеринской выгоды? Ты очень хитер, Малфой. — Это точно, — согласился Драко. — Так когда проверять хочешь? Хоть сейчас. — Сейчас не получится, я спрятал камень, он не в Хогвартсе, — признался Гарри. — Ты обещаешь сказать мне, когда проверишь? А то я хочу знать, о чем еще вы с Сириусом поговорите. — Ладно, — выдохнул гриффиндорец. — Так уж и быть. Драко мысленно успокаивал мысли: так, Поттер согласился поговорить с Сириусом, кажется, опасная фаза миновала и сегодня он не сиганет с Астрономической башни. Однако внимательным быть все равно стоило. — Вот и договорились, — проговорил слизеринец. — А еще, кстати, я тебя никогда не считал врагом. Ты меня просто бесил, но с возрастом я понял, что бесил ты меня по причинам, которые я же себе и накрутил, я уже сказал о них тебе сегодня. Гарри вдруг снова усмехнулся. — Смешно… я ведь тебя тоже никогда не считал врагом. Ты меня бесил тем, что оскорблял Рона и Гермиону и выпендривался. — Сейчас я понимаю, что был не прав и в этом. Они оба не виноваты в тех условиях, в которых оказались. Грейнджер не виновата, что родилась… магглорожденной, а Уизли не виноват, что родился в бедной семье. Хотя надо сказать, они оба меня все равно бесят. — Злюка ты, — беззлобно фыркнул Гарри, и Малфой улыбнулся. Кажется, в самом деле на сегодня Поттер в безопасности, но вот надолго ли? — А теперь возвращаемся к прошлой теме. Вот реально подумай — что бы ты на самом деле хотел в этой жизни? Теперь, когда над твоей головой не висит угроза Лорда? Наплюй на все обещания, требования и упрашивания. Вот ты сам… что хотел бы? Создавать заклинания? Торговать книгами? Готовить мороженое? Танцевать стриптиз в Лютном переулке? Гарри захохотал в голос. — Что-о? В Лютном переулке танцуют стриптиз? — Да, в заведении «У Бринстоля», там вообще не только стриптиз, но и… — Мерлин, я не хочу об этом знать! — Поттер снова заржал. — Кстати, этот Бринстоль утверждает, что его заведение настолько древнее, что сам Мерлин был его клиентом и предпочитал… — Драко, заткнись! — Гарри снова уткнулся в его плечо и хохотал. Малфой мысленно пытался успокоиться и надеялся, что его трясущиеся руки будут не так заметны. — Я тут ни при чем, все претензии к Бринстолю, — он снова улыбнулся. — А ты его откуда знаешь? Клиентом, что ли, был? — Гарри приподнял голову и с лукавым взглядом посмотрел на него. Драко лишь фыркнул. — Еще чего. Спасибо, если я захочу стриптиз, ласки или секс, я предпочту увлечься процессом соблазнения сам. — О, мистер Малфой, да вы у нас эстет, — Гарри снова засмеялся. — А ты как думал, — с гордостью заявил Драко. — Это интереснее. Тем более, поцелуи от человека, который интересен, придают большее наслаждение, чем поцелуи за деньги. — Фу, поцелуи, — Поттер аж дернулся. — Они мокрые. Драко прыснул со смеху. — Что?! Поттер, ты просто не умеешь целоваться. Джинни тебя не научила? Или с кем ты там еще встречался… А, Чжоу? — О, да, с ней я в первый раз поцеловался. Это было ужасно мокро. Она еще плакала и носом хлюпала, и… — Мерлин, Поттер, ну неужели твои поцелуйские способности настолько плохи, что ты довел бедную Чжоу до истерики? Мне казалось, Джиневра вполне была довольна, и… — Драко, заткнись! — Гарри снова хохотал. — Чжоу плакала из-за Седрика, и… ой, не хочу ее даже вспоминать. А с Джинни мы всего несколько раз целовались. С ней, конечно, приятнее было… но все равно как-то… не знаю, странно, что ли. Прикольно, да и все. А теперь я и не хочу с ней… это все. Мне кажется, я ее и не любил толком. Симпатия была, да… но прошла и… — Гарри вздохнул и замолк. — И ты не знаешь, что делать, особенно учитывая, что все тебе ее сватают? — догадался Драко. Гарри кивнул. — Ну и фиг с ней. Джиневра, хоть дама и эмоциональная, все поймет, если ты ей честно во всем признаешься. — Да она знает, — ответил Поттер. — Догадалась. Спросила напрямую, я промолчал, и ей все стало ясно. После этого мы с ней не разговаривали. Уже две недели так. Малфой вспомнил, что тогда действительно словно тень между ними пробежала, но Уизли, кажется, быстро отошла от всего и сейчас все больше времени проводила с каким-то когтевранцем с восьмого курса. — Ты хочешь с ней помириться? — Да… но не как с девушкой, а как… с подругой просто. Я бы хотел общаться как друзья. — Ну, у тебя вполне это может получиться. Девушки любят слова, так и действуй через них, — объяснял Драко. — Я косноязычен, сам знаешь. — Смотри. Подходишь и говоришь, мол, Джинни, можно тебя на пару слов? Потом говоришь — извини, что так долго не мог тебе признаться в том, что симпатия к тебе угасла. Я боялся потерять тебя как друга, опасался, что ты обидишься и возненавидишь меня, а для меня это было бы очень тяжело. Я очень сильно люблю тебя как подругу и хотел бы продолжить дружеское общение, если ты не против. Зная характер Джиневры, она немного может подуться, а потом сама обнимет тебя и с миром продолжит общаться. Все. Главное — пореже в этой речи говори «ты», больше переводи стрелки на себя. Это работает, серьезно, — выпалил Драко, замечая, что взгляд Поттера действительно оттаивает. — Спасибо, — выдохнул Гарри. — Но есть еще кое-что. — Что же? Драко показалось, что на лице Поттера заходили желваки, он явно старался собраться с мыслями и думал, стоит ли продолжать. Но, видимо, что-то его подтолкнуло, и он все-таки выпалил: — На самом деле мне давно… Еще с шестого курса нравится один человек, но тогда я оправдывал себя тем, что мне кажется и вообще-то я люблю Джинни, и… — Гарри явно тяжело давались эти слова. — И что я просто немного… не помешался, а как это сказать… в общем, принимаю за действительность не то, что есть на самом деле. Потом, когда мы искали крестражи, мне было не до этих мыслей, нередко я все равно думал об этом человеке, это меня ранило, но я… затыкал себя делами. Теперь же… все еще хуже, на самом деле. — Почему? — Драко изумленно изогнул бровь. — Этому человеку на самом деле на меня плевать… как мне казалось, во всяком случае, — признался он. — Я не знаю, что сейчас, но мы все равно никогда не сможем быть вместе. Просто по причине того… что мы слишком… разные и одинаковые одновременно… Это слишком сложно, даже не пытайся понять, — он махнул рукой. — Я уже давно, на самом деле, смирился с тем, что с этим человеком ничего не может быть, и единственное, что делал — тешил себя мечтами. Только толку от них, если в реальности мы постоянно видимся и это делает лишь хуже. Я постоянно боюсь, что мои чувства выйдут наружу, это станет заметно… И это все погубит. — Почему ты так считаешь? — Потому что иначе быть не может, — признался Гарри. — Я знаю его эмоции по отношению ко мне. И если он узнает о том, что я ощущаю… Нет. Ни за что. Это меня уничтожит окончательно. Если сейчас во мне еще что-то есть, то тогда не останется вообще ничего, и мне даже не надо будет готовиться к тому, чтобы сигануть с башни, серьезно, — Поттер снова уткнулся в его плечо и произнес дрожащим голосом. — Но я не хочу, чтобы после моей смерти обсуждали эту мою сторону. Я бы хотел умереть спокойно, но мне этого не дадут в любом случае, но… просто это то, о чем я не стал писать даже в предсмертной записке, — Поттер махнул рукой в сторону мантии, так мирно и лежавшей себе у стены, и пергамента на ней. — Всем будет лучше, если я унесу это с собой в могилу. И поверь, это не потому, что я так о ком-то забочусь или что-то в этом роде. Так будет безопаснее даже для самого человека. Признания Поттера выбили Малфоя из колеи и… признаться, испугали. Кого он мог любить с такой страшной силой, болезненностью, и так бояться этих чувств, что Поттер был готов сразу же покончить с собой, как об этом станет известно? Вывод напрашивался один: любовь эта запретная. — Ладно, вопрос о безопасности я отдаленно понимаю, — осторожно проговорил Драко. — И не буду давить с тем, в кого ты влюблен, говорить об этом или нет — твое право… Но ты уверен, что ты знаешь его истинные эмоции по отношению к тебе? Я уже заметил, что ты нередко многое трактуешь во вред себе… Не сам ты, а твое… подсознание, что ли, подкидывает тебе такие мысли. Ведь вполне может быть так, что человек, даже говоря, что ненавидит, на деле чувствует совсем другое. Ты не думал об этом? Гарри тяжело вздохнул и, закусив губу, замолк. — Если честно, я уже ничего не знаю. Но даже если… Даже если он меня не ненавидит, в лучшем случае он ко мне нейтрален. Да и… никаких отношений априори не может быть. — Априори? Я понимаю, что твоя любовь из разряда запрещенных… Ну, я сомневаюсь, что ты любишь какую-нибудь одиннадцатилетку или животное… — Ты за кого меня принимаешь?! — Поттер тут же подскочил, вспылив, но Драко его успокоил. — Я и говорю, что не в этом дело. Значит, любовь к уже взрослому человеку. А тут уже все запреты — это в наших головах. Стереотипы, воспитание и все такое… Типа того, как Блэков воспитывали в ненависти к магглам и магглорожденным и, естественно, противились бракам с ними, но Андромеда, несмотря на такую запрещенную любовь, пошла наперекор семье и судьбе. Думаю, она не прогадала и была счастлива с любимым человеком. Видимо, твоя любовь тоже из подобного разряда. Подумай об этом. Даже если этот человек тебя не любит, подумай, вдруг ты сможешь довольствоваться дружбой с ним. Это уже что-то. Гарри на какое-то мгновение замолчал, тяжело дыша, потом все же сообщил тихим голосом: — Я сомневаюсь, что ему… этому человеку, моя дружба нужна. Даже если это будет выгодная дружба с героем. — Это и не дружба тогда. Лучше, если он будет знать тебя именно как настоящего Гарри. В любом случае не принимай решение за этого человека, — снова обратил внимание Драко. — Он сам за себя примет. — Ладно, — пробормотал Поттер. — Давай о другом поговорим. Это слишком тяжело, я… я не уверен, что готов. — Понял тебя, — Малфой согласно кивнул, однако его продолжала тревожить мысль: кого же Гарри мог так любить, что решил для его же безопасности унести секрет о своем светлом чувстве в могилу? Невольно Драко отчего-то кольнуло нечто вроде… обиды. — Ты говорил про будущее… — Гарри поднял голову. — Вообще… я не совсем уверен в том, кем хочу быть в будущем. Я, если честно, начиная с шестого курса думал, что не доживу до восемнадцати, и не из-за самоубийства, — признался он, и Драко снова обдало холодом внутри. — Я осознавал, что с огромной вероятностью я не переживу войну, поэтому и бросил Джинни перед седьмым курсом, когда мы с Роном и Гермионой отправились искать крестражи. Мы как бы договорились после войны все возобновить… но уже все было не то. И я сам оказался неприкаянным. А потом все завертелось… Рон и Гермиона оказались отдельно, у Уизли свое горе… Как и у многих семей. Я и так чувствую себя особенно виноватым из-за смерти Фреда… И смерти Люпина, Тонкс… вообще, из-за меня столько людей умерли… Лаванда теперь оборотень… И все это — из-за того, что я, черт подери, выжил… — Вспомни, что я сказал тебе про Сириуса, — проговорил Драко. — Мертвые не врут, это закон мироздания, так что я уверен, он скажет, что ты не виноват. И тут — то же самое. И вспомни, что я говорил тебе про ответственность. Решение Фреда воевать — это его ответственность. Виноваты в его смерти при этом Пожиратели. Решение Люпина и Тонкс — тоже их ответственность. В случае с Лавандой виноваты обстоятельства, в которых она оказалась, а также Сивый, укусивший ее. Но не она и не ты. А в самой войне виноват Лорд, и это — его ответственность. Не вини себя за то, что творили другие. Гарри тяжело вздохнул и снова уткнулся лбом в плечо Драко, и слизеринец снова приобнял его, прижимая к себе. — Давай чуть помолчим… Мне это нужно. Пожалуйста, — пробормотал Гарри, и Малфой угукнул, чуть поглаживая Поттера по спине. Где-то вдалеке слышался крик птиц и уханье сов в лесной чаще, сверчки тоже вносили свою лепту в общую какофонию звуков. Казалось, эти шумы успокаивали, и Драко иногда прикрывал глаза, вслушиваясь в них и в мерное дыхание Поттера рядом. Малфой сам не понимал, что он творит и почему он так спокойно вел себя с Гарри, обнимал его… Но чувствовал необходимость в этом. Складывалось ощущение, что это было нужно им обоим — оставшимся единственным одиночкам в осеннем Хогвартсе. За своими мыслями он чуть было не упустил момент, когда Гарри приподнял голову. — Спасибо… Я… я подумал, что хотел бы стать преподавателем, — вдруг ответил он на заданный ранее вопрос. — На пятом курсе, как ты знаешь, я собрал Отряд Дамблдора и тайком вел занятия. Поначалу мне было трудно, но потом я втянулся… и понял, что мне это нравится. Азарт, когда ты учишь кого-то и видишь, как благодаря переданным тобой знаниям и твоей вере в ученика у него все получается и ты сам видишь результат… это великолепно, — лицо Гарри впервые за все время с нахождения на Астрономической башне просветлело, и Драко счел это очень добрым знаком. — Вести урок по ЗОТИ мне было бы интересно. Правда, опять же, немного по статусу героя: мол, сам учился, всех спасал, теперь других будет учить… но мне это интересно. Хм… знаешь… а может быть, и Кингсли не будет так сильно возмущаться тому, что я уйду в Хогвартс. Все равно же… «геройское», — Поттер фыркнул. — Да, слушай… спасибо. Я хочу этого. Правда, буду волноваться. Я все же давно уже… никого не учил… Драко неожиданно сам для себя заулыбался. Гарри, кажется, нашел нужное себе занятие… И, возможно, смысл жизни? — У тебя вполне будет возможность потренироваться. И ты сейчас снова скажешь про то, что я — истинный слизеринец, и я это подтвержу… Поттер снова захохотал. — Кажется, я догадываюсь, что ты хочешь сказать. — Ну, не знаю… — Драко усмехнулся. — Летом, после экзаменов и всего-всего, поучишь меня вызывать Патронус? Малфой специально решил просить Гарри не сразу: после того, как Поттер добровольно чуть не ушел из жизни, Драко сомневался, что у него сейчас получится вызвать Патронуса. Однако спустя время восстановления и нахождения смысла жизни и убеждения в том, что он может устраивать свою жизнь так, как хочет, у Поттера вполне получится вызвать его. — С удовольствием, — Гарри улыбнулся и вдруг протянул ему руку. — Я знаю, что в прошлый раз тебе отказал в дружбе, но теперь сам протягиваю тебе руку. Драко улыбнулся этой сюрреалистичности. Ну надо же, Поттер повторил ситуацию восьмигодичной давности. — Я знаю, что вел себя как козел и понимаю, почему ты отказал мне в дружбе. Но ты ведешь себя вполне достойно, поэтому не вижу смысла отказывать тебе в ней, — Малфой с улыбкой пожал руку Поттеру, и тот заулыбался в ответ. — Договорились… О, смотри, уже рассвет! — Гарри вдруг подскочил и, поднявшись, подошел к краю башни, и Малфой мигом ринулся за ним, однако Поттер и не думал выбрасываться. Он просто смотрел вдаль, на кромку светлеющего горизонта. — Красиво… — Угу… — согласился Драко, становясь вплотную и ребром ладони чувствуя мягкость и тепло кисти гриффиндорца, и это удивило. Поттер наверняка на Астрономической башне находился Мерлин знает сколько времени, и до сих пор не замерз? Согревающих чар Драко не почувствовал. — Драко… — вдруг пробормотал Гарри. — Да? — Ты даже не удивишься, что я тебя по имени назвал? — Гарри повернул к нему лицо, и Драко заметил на нем улыбку. — Не особенно, хотя, признаюсь, слышать свое имя мне нравится, — усмехнулся Малфой. — О чем ты хотел спросить? Гриффиндорец закусил губу, явно уже жалея, но, выдохнув, все же проговорил: — А ты зачем на Астрономическую башню шел? Извини, если неприятный вопрос или… — Я тут успокаиваюсь, — признался Малфой. — Это место хорошо напоминает мне о том, кто я такой на самом деле. После смерти Дамблдора и после окончания войны мне очень нужны напоминания. — Хм, — Гарри задумался. — И кто ты такой на самом деле, по твоему мнению? — Трус, которому не хватило смелости попросить помощи у Дамблдора, Снейпа или вообще кого бы то ни было, когда Лорд дал мне задание убить директора. Сейчас я понимаю, что мне следовало поговорить хотя бы со Снейпом, тем более, тот предлагал помощь и неоднократно. В конечном итоге он все равно все сделал за меня… Но я этого не хотел. И убивать я не хотел. Мне было до одури страшно, — по позвоночнику пробежался холод. — Я боялся, что если я не выполню это задание, то Лорд убьет и меня, и мою мать. Отец в Азкабане, как ни странно, находился в безопасности. Но неизвестно, что бы было, когда Лорд его оттуда бы вытащил. Отец… был в немилости у Лорда из-за упущенного пророчества. И это учитывая, что Дамблдор все же был убит, а я починил этот чертов шкаф. В общем… Я наломал кучу дров. И даже тогда я считал себя чертовым гордым аристократом, считавшим, что магглорожденных вообще не должно быть в этом мире. Но если честно, я никогда не думал, что их надо… убивать. Мне лет до пятнадцати в принципе не приходила в голову мысль, где им надо быть. Я не задумывался. Только потом понял, насколько, черт подери, я был не прав. Сейчас я пожинаю плоды сотворенного мною во время войны, и надо сказать, все это справедливо. Но характер есть характер, и воспитание никуда полностью не деть, и иногда меня все еще одолевают мысли о своем превосходстве, и я сейчас даже не о чистокровности. Скорее просто об общем статусе. Порой, в моменты, когда меня окончательно доканывает происходящее вокруг, мне приходят мысли: ты же аристократ, какого черта ты позволяешь так себя с тобой вести? Во мне вскипает ярость… которую мне надо сбрасывать. Но я не могу себе этого позволить теми способами, которые были раньше, поскольку, во-первых, мне самому уже претит оскорблять кого-либо, во-вторых, приходит напоминание о том, что война закончилась и я уже совсем иной человек… Я прихожу в смятение. А тут, как ни странно, я расслабляюсь. Иногда целыми вечерами сижу. Один раз даже заснул. После этого монолога Драко выдохнул и немного взволнованным взглядом посмотрел на гриффиндорца. Тот, не отрываясь, смотрел на него, и в его изумрудных глазах, которые от рассветного солнца обрели еще больше немыслимых красивых оттенков, плескалось понимание. — На самом деле ты не трус, Драко, — вымолвил Поттер, крепко держась за перила. — Хотя я тебя таким считал, но я понимаю, что был не прав. Я сейчас объясню, — Малфой кивнул. Он решил дать Гарри возможность выговориться: беседа отвлекала гриффиндорца от своих мыслей, и если это — цена за вытаскивание Поттера из лап вины и смятения, то он согласен обсудить свою жизнь. К тому же в последнее время с ним мало кто в принципе разговаривал. — Тебе было страшно из-за задания, данного Лордом, но ты отказывался от помощи, полагаю, по двум причинам, — продолжил Гарри. — Первая: ты хотел выслужиться перед Волдемортом, чтобы защитить семью, а для этого нужно было все сделать самостоятельно, без чьей-либо помощи, и тем самым доказать, что ты силен и на тебя можно положиться, а значит, тебя и твою семью трогать нежелательно. Аналогично про Дамблдора: тебе сложно было поверить, что он смог бы защитить твою семью, к тому же давно известно, что Малфои не очень-то жаловали директора, в том числе твой отец, а ты был воспитан в убеждениях, что не мог доверять просто так — просто чтобы довериться кому-то. К тому же воспитание сыграло роль и в твоем отношении к магглорожденным, но ты меняешься, Драко. Я несколько раз замечал, как ты вполне искренне беседовал с магглорожденными первокурсницами, — губы Гарри тронула робкая улыбка. — Рассказывал им, что где находится, одну даже провожал. Было же такое? — Малфой в смятении кивнул. — Ну, вот… И к тому же ты смог найти в себе силу воли признать свою неправоту во время войны и по-настоящему начать меняться в лучшую сторону. Это на самом деле дорогого стоит. Признать себя неправым — на это решается далеко не каждый. Я, например, так и не смог во многих случаях. По этой причине я считаю тебя сильным человеком. И я верю, что ты еще покажешь себя в положительных аспектах, и фамилия Малфой перестанет быть синонимом слова «Пожиратель», а станет показателем хорошей семьи. Драко с изумлением смотрел на парня, которого долгие годы считал своим врагом. Однако сегодняшняя ночь доказала им обоим, что они были чертовски не правы: на самом деле они вполне могли сдружиться, если бы не разность воспитаний и вера в навязанные убеждения со стороны Драко и болезненное, ненароком внушенное чувство вины перед всеми просто за то, что выжил, и несчастливое детство у Гарри повлияли на построение их плохих взаимоотношений. В конечном итоге результат оказался одинаков: война окончательно их сломала. Обоих. И если Драко решил делать вид, что его ничего не касается и лишь наедине с собой мог признаваться в своей боли, то Гарри со свойственной ему решимостью приблизился к страшному выбору завершить эту горечь. А теперь они, несмотря ни на что, смогли перейти какую-то невидимую черту, которая их разделяла, и оказалось, что они вполне способны не просто поговорить — по-настоящему понять и принять друг друга. — Спасибо, — с небольшой улыбкой ответил Драко, внимательно глядя на гриффиндорца. — Твои слова очень важны для меня. Мне очень не хватало того, чтобы мне их кто-то сказал. Сам, без давления. Если честно, мое так называемое исправление мне иногда начинало… мерещиться. Словно бы я сам себя обманываю, понимаешь? — Признание вырывалось из его груди. — Я… иногда думаю: а на самом ли деле я исправляюсь? Или опять притворяюсь, что все у меня нормально, как я это делал чертов шестой курс? Поэтому твои слова для меня, знаешь, как… некий якорь, который позволяет зацепиться за разумность, за истинность. Гарри выслушал Малфоя и понимающе кивнул. — Я знаю, о чем ты. Якорь, позволяющий увидеть, что иногда наши же чувства и ощущения нас обманывают. И ты сегодня стал моим якорем, когда остановил меня, — от этих слов сердце Драко бешено забилось. — Я провалился в свое горе и чувство вины, и хоть поначалу я еще немного понимал, что они иррациональны, то со временем они полностью поглотили меня. Если честно, я до сих пор ими поглощен, как и ты — своими. Но теперь у меня впервые за долгое время появился якорь. Ты дал мне шанс увидеть себя с другой стороны, и хоть, признаюсь, я не слишком верю в то, что я действительно во всем не виноват, что не из-за меня умерли многие… — его дыхание было прерывистым, — но твои слова помогли мне зацепиться за надежду и веру внутри меня. Я удивлен, если честно, я думал, что их у меня уже не осталось, — горький смешок послышался в тишине Астрономической башни. — А ты их как-то вытащил. Спасибо тебе, Драко, — Гарри вдруг пододвинулся к Драко и крепко его обнял, и слизеринец ответил объятием. — И тебе спасибо, Гарри, — Малфой пробубнил ему в плечо. — Мне жаль, что я был таким придурком раньше. — У тебя оригинальный способ извиняться, — усмехнулся Гарри. — Но я иногда тоже вел себя как придурок. И… знаешь, может, что-то у меня в жизни и получится. Останусь не только национальным героем… но и самим собой. — Я верю в это, — улыбнулся Драко. — Так и будет. В конце концов, кто-то должен научить меня патронусу, — хмыкнул он, на что Гарри засмеялся. — Слизерин, типичный Слизерин! — Хихикнул он. — Ладно… Думаю, нам обоим уже пора идти. Скоро завтрак, а ты так и не поспал. — Ты тоже, — напомнил Драко. — Ну, я-то и не собирался, — Гарри пожал плечами, а Малфой снова почувствовал пугающий холод в животе. — Ладно, не будем об этом, — с этими словами Поттер подошел к своей мантии, взял пергамент и, достав палочку, заклинанием сжег пергамент. Спустя несколько секунд написанные строки боли исчезли, оставляя после себя лишь немного пепла на полу башни. Гарри взял мантию, отряхнул ее и надел на себя. — Мы пойдем? — Угу, — кивнул Драко. — Только я хочу тебя кое о чем попросить. Гарри вздохнул. — Я не покончу с собой, пока… не поговорю с Сириусом и пока не научу тебя заклинанию патронуса. Я дал обещание, а их я предпочитаю выполнять, это для меня дело принципа. — Я вообще не об этом, — Драко подошел ближе к Гарри. — Хочу взять с тебя еще одно обещание. — Какое? — Поттер был готов слушать, и это утешило Малфоя. — Если… если тебе снова будет очень плохо, очень горько… Если вина вдруг снова начнет тебя есть поедом, если… появятся суицидальные мысли… И если вообще тебе захочется с кем-то поговорить… Приходи ко мне, — выпалил Драко, сам удивляясь своей прыти. — Кровавый Барон тебя пропустит к нам, я с ним договорюсь. Он часто бывает у дверей слизеринской гостиной. Я не гарантирую, что решу за тебя какие-то проблемы, да и не думаю, что ты этого захочешь. Но выслушать всегда смогу. И не расскажу о том, что тебя беспокоит, никому, слово Малфоя. Да и слизеринцы не болтливые… Ну, за исключением Паркинсон, — вдруг выдал он, и Гарри захохотал. — Я до сих пор в шоке, что она подружилась с Джинни. Рьяная смесь. — Честно говоря, я их боюсь, — фыркнул Драко, и Гарри хихикнул следом за ним. — Я тоже. Я… спасибо тебе, Драко, — он взглянул на Малфоя, и тот с радостью в душе заметил, что в изумрудных глазах снова появился жизненный блеск. Пусть немного — но уже хоть что-то. — И ты всегда ко мне приходи. И не только когда плохо. А… вообще, всегда, — гриффиндорец закусил губу, словно размышлял о чем-то и волновался. — И ты тоже, — кивнул Драко. — В конце концов, мы же теперь договорились быть друзьями. — Да, точно, — губы Гарри тронула улыбка — настоящая, не мучительная, не болезненная. — Будем друзьями. Драко прекрасно понимал, что все время таким образом спасать Гарри от самого себя он не сможет: при всем желании ни он, ни кто-то другой не сможет поменять ход его мыслей даже с помощью волшебства. Легиллименция так не работает, а частичный Обливиэйт даже в медицинских целях может вызвать немало проблем. Гарри явно нуждался в психотерапии, и ему требовалась помощь специалиста, которым сам Малфой никак не являлся. Когда Гарри действительно будет готов к тому, чтобы разрешить свои глубинные проблемы и избавиться от чувства вины и ощущения, что он не управляет своей жизнью, тогда ему станет по-настоящему легче. Разговор этой ночью на Астрономической башне не решил проблему, лишь ненадолго ее отложил. Но Гарри выразил готовность к тому, чтобы разобраться с наболевшим, попробовать делать первые шаги к пониманию самого себя, и Драко считал это огромным достижением самого Поттера. Дальнейшие ходы — именно за самим Гарри, а Драко может именно поддерживать его на этом пути к самому себе. Из стен холодной Астрономической башни они спустились вместе и так же вдвоем зашли в Большой зал, изрядно удивив этим всех учеников Хогвартса, и даже сели за один стол — слизеринский. Болтающая с Миллисентой Гермиона, заметив это, ничего не сказала, лишь послала Гарри и, на удивление, и Драко робкую улыбку. Рон помахал им обоим рукой с зажатым в кулаке пирожком и снова начал что-то обсуждать с Ноттом. Завтрак Гарри и Драко провели, несмотря на всеобщий гвалт, пусть и молча, но зато вместе, и Малфой посчитал это большим шагом не только для себя, но и для всей истории Слизерина и Гриффиндора. Однако холодная ночь, проведенная на обдуваемой Астрономической башне, дала о себе знать буквально на следующий день. Несмотря на то, что Драко тогда, как ему казалось, не замерз, он позже проснулся с высокой температурой и болевшей головой. Нотт и Забини с дружеским ворчанием отвели его в Больничное крыло, где на кровати уже лежал укутанный в одеяло Гарри с красными глазами и паром из ушей от Бодроперцового зелья. Поттер, как оказалось, подхватил еще и воспаление почек вдобавок. — Гарри, целая ночь на Астрономической башне в конце октября — где это видано вообще? — Возмущалась Грейнджер, ходившая возле него из стороны в сторону. — Естественно, что ты простудился, куда ты вообще смотрел? Гарри ничего ей не говорил, но, увидев Драко чуть поодаль от себя, улыбнулся немного. — Да, Гермиона, ты права, — только и ответил гриффиндорец и кивнул Малфою. Грейнджер они так и не сказали правду. Ни тогда, ни потом. Рону тоже, но тот, видимо, догадался, потому что какое-то время после выздоровления Гарри постоянно ходил за ним по пятам и следил за тем, не утаскивал ли он с собой ножи после обеда в Большом зале. Именно тогда, лежа в Больничном крыле на соседних кроватях, Гарри и Драко стали еще более близкими друзьями. Гарри успокаивал Драко после особо сильного страшного сна про смерть матери от рук Волдеморта, Драко убаюкивал плачущего Гарри из-за сна про Фреда. Спустя неделю после окончания их больничного режима Хогвартс потрясла новость о том, что Джинни и Пэнси Паркинсон в открытую начали встречаться. Многие в замке тогда объединились против их отношений — именно потому, что они обе — девушки, а Драко вскипел и на весь Большой зал объявил, что другим людям не должно быть никакого дела до того, кого любят другие люди и кого они хотят видеть в своей постели. На удивление, он не получил ни одного замечания со стороны учителей, более того: профессор Спраут поддержала его поступок — никаким другим вариантом постоянное получение баллов на Травологии после этого случая Драко не мог объяснить. Именно после этого Гарри доверил Драко свою страшную тайну — он был влюблен в парня и именно это тщательно скрывал, боясь открытия своей ориентации и осуждения, и до сих пор чувствовал себя неправильным в том числе и по этой причине. Гарри стал вторым человеком, который узнал о том, что и Драко предпочитал именно парней — первой об этом догадалась Паркинсон, наблюдая на четвертом курсе за тем, как Малфой пялился на Крама. В одну из ночей Гарри таки подкрался к слизеринской гостиной и попросил у Кровавого Барона позвать Драко. Малфой сильно перетрухнул и до одури испугался, когда факультетский призрак разбудил его и сообщил, что Гарри Поттер ждет его у входа в гостиную. Тогда Гарри признался, что забрал камень и таки смог поговорить с Сириусом, который дал ему понять, что Гарри ни в чем не виноват, и уж точно не в его смерти и не в смертях людей в войну. Подробности того разговора гриффиндорец так и не упомянул, но сказал, что смог поговорить еще с родителями и — о, Мерлин — со Снейпом, который попросил быть внимательнее к Драко и к себе самому. После этих слов у Драко защемило в сердце. Спустя два дня после этих событий Гарри записался на квиддич, а через месяц все же дал Драко возможность поймать снитч. Снитч Драко, к слову, утащил себе. Пара месяцев, несколько недель напряженных интенсивных занятий и тренировок — и из палочки Драко Малфоя вылетел грациозный лебедь. Драко стал вторым Пожирателем — после Снейпа — который смог вызвать патронус. На Святочном балу Гарри и Драко уже держались вместе за руки. На выпускном вечере Гарри признался Драко, что все это время он любил именно его, и именно про чувства к нему опасался говорить и писать даже в предсмертной записке.

***

После окончания Хогвартса у них обоих началась новая эра. Оба парня негласно решили жить вместе и после обсуждений о том, где же именно им обустраивать свой дом, переехали жить на Гриммо. Драко занимался делами рода Блэк, помогая Гарри в финансовых делах и бизнесе — кто бы мог подумать, что Сириус Блэк являлся начальником фирмы по ремонту мотоциклов? Драко с его хорошими аналитическими данными и умениями вести дела встал во главе организации, хотя официально руководителем оставался Гарри. Сам бывший гриффиндорец закончил курсы и все же исполнил свою идею стать преподавателем в Хогвартсе. Пока что он проходил стажировку в замке и преподавал только у младших курсов, но очень хорошо зарекомендовал себя, и директор Макгонагалл не могла на него нарадоваться. И кто бы мог подумать, что после переезда Драко на Гриммо Нарцисса Малфой вовсю станет защищать своего сына перед Люциусом, а при каждом посещении мэнора Поттером будет кормить его лимонным пирогом собственного изготовления. И кто бы мог представить, что на очередное Рождество Драко получит зеленый свитер с вышитой на нем серебристой буквой D от Молли Уизли. Спустя год после окончания Хогвартса Гарри все же решился записаться к психотерапевту-сквибу и начать терапию. Через полгода после первых появившихся результатов Драко тоже нашел себе специалиста — с его страшными снами и синдромом самозванца надо было что-то решать. Гарри и Драко расписались в маггловском мире и стали супругами на двухлетие окончания Хогвартса. Потехи ради они выбрали себе в свидетели Джинни и беременную от донора Пэнси. Один свадебный букет поймала Гермиона, а другой совершенно случайно прилетел в голову проходившему сзади основной толпы Джорджу. Его свадьбу отпраздновали буквально на следующий год, чуть позже сочетались браком и Гермиона с Роном. Драко стал крестным отцом малыша Джинни и Пэнси, а Гарри — Розы, старшей дочки Гермионы и Рона. Еще один крестник Гарри, Тедди, стал постоянным гостем их с Драко дома на Гриммо, у него даже была своя комната, в которой мальчик мог заночевать или проводить свободное время. Андромеда и Нарцисса смогли помириться и наладить общение. Драко тоже много общался со своей тетей. Спустя десять лет после того страшного Хэллоуина, когда Драко и Гарри стали друзьями, а Гарри решился попробовать жить, он признался, что слова Драко спасли его тогда. Даже не поступок, когда тот успел затащить его назад на башню, а именно его слова о его важности и нужности — не как национального героя, а просто Гарри. Гарри был счастлив быть просто Гарри Поттером. Любимым человеком Драко Малфоя. И просто человеком.