objects in mirror

Уже почти полночь, когда Макс звонит ей. Она даже не уверена, почему она это делает. Она даже не помнит, как сюда попала. Она как будто моргнула и вдруг сжимает в одной руке толстый черный телефон, а другой набирает номер, который выучила наизусть. И вдруг звонит телефон и она застыла во времени, и комок в горле уже полночь, в полночь никто не возьмет трубку и она проклинает себя за то что Эл вообще не хочет с ней разговаривать а тем более посреди ночи в канун Рождества и черт возьми, почему Макс до сих пор не положила трубку, почему она все еще здесь, почему она не может пошевелиться, почему телефон все еще звонит, почему, почему, почему- "Привет?" Это Джойс. Она даже не звучит вяло или что-то в этом роде. У Макс пересыхает в горле. "Привет?" Глупая. — Джойс, — удается ей прохрипеть. Жалкая. — Я-это Макс. Прочистив горло, она говорит: «Мне так жаль, уже поздно, я не должна…» "Маааакс!" Тон Джойс становится светлее, и Макс очень хочет, чтобы она никогда не звонила. "Как дела? Как дела в Хоукинсе? Не говори глупостей, здесь всего 9. Ты ищешь Уилла или Эл? Глупая. Часовые пояса. «Эл». Ладони у нее липкие, и она ложит телефон за ухо, чтобы вытереть руки о штаны. «Э-э, я в порядке. Хоукинс в порядке. Ну - скучно. Так что с Хоукинсом всё хорошо. Она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. «Мы все скучаем по вам, ребята. Очень." "Хорошо! Я рада, что у вас все в порядке. Мы тоже скучаем по вам, ребята - Эл будет так рада, что ты позвонила. Я позову её по-быстрому…» После паузы приглушенное «Элллл, тебе звонят!» заставляет Макс улыбнулась про себя, но улыбка пропадает почти так же быстро, как и появилась. Сердце бешено колотится, а руки дрожат. Она задается вопросом, возьмет ли Элевен трубку, и наполовину ожидает (наполовину надеется), что Джойс скажет ей, что Эл слишком занята, делая домашнюю работу на рождественские каникулы пораньше, чтобы она могла насладиться праздником, или что она уже спит, или даже что Эл отказывается говорить с ней или что-то в этом роде. На другом конце слышны какие-то неуклюжие звуки, и это не самый удачный день для Макс. (У Макс никогда не бывает удачного дня). "Маааакс!" Голос Элевен облегченный, даже взволнованный, но внезапно меняется. "Я писала тебе. А так и не получила письма обратно». Десять запечатанных конвертов сгорают в нижнем ящике Макс, засунутые под её летнюю одежду. Её щеки краснеют от сожаления. "Я знаю. Мне жаль." Эл вздыхает на другом конце провода. "Всё в порядке." На линии повисла тишина, и мысли Макс пусты, ее пальцы ритмично бегают по грубой ткани дивана туда-сюда, туда-сюда. Она почти спрашивает, злится ли на нее Эл, но вопрос застревает у нее в горле и замирает на языке. — …Ты хотела о чем-то поговорить? Макс неловко ерзает, подтягивая ноги к груди и бросая быстрый взгляд на мать, тихо храпящую на другом конце дивана. Пустые пивные бутылки валяются на полу, полузажженная сигарета ненадежно свисает с её бессознательных пальцев. Она до сих пор даже не совсем понимает, что заставило ее выйти из своей комнаты и взять телефон, то ли она сходит с ума от пропасти, которая давит глубоко в ее груди, то ли какая-то высшая сила марионетит её , давая ей сегодня принимать дерьмовые решения. "Я-" Она еще могла повесить трубку. Она выглядела бы дурочкой, хотя она и так знает, что она самая дерьмовая (сестра, дочь) подруга в мире, так что, может быть, для Эл было бы лучше, если бы она это сделала. (Может быть, было бы меньше боли, если бы она сделала что-нибудь глупое). Она могла вести себя так, как будто связь плохая, притворяться, что Эл шипит с её стороны или что-то в этом роде. Или что ее маме нужен телефон. Может быть, Эл купится, может быть, она забудет, что Индиана опередила их на три часа, как забыла Макс. "Макс?" Эл звучит обеспокоенно. Макс сглатывает ком в горле. "Идет снег." Глупая. Глупая, глупая, глупая. «Я… я знаю, что в Калифорнии не бывает снега. По крайней мере, откуда я. Я просто… — Ее голос срывается. — Я не знаю, я думаю, я просто… может, если ты чувствуешь, что скучаешь по дому или что-то в этом роде, я не знаю, я подумала, что… — Он прилипает? — мягко спрашивает Эль. Макс выглядывает наружу, водя пальцем по оконному стеклу. — Ага, — бормочет она. «Завтра мне придется копать». Наступает долгая пауза, и Макс надеется, что прямо под ней распахнутся врата в Изнанку и поглотят ее целиком прямо здесь и сейчас. — Прости, — Макс, наконец, собирает волю, чтобы прошептать. — Я думаю… наверное, я просто… может быть, я хотела услышать твой голос. Я не знаю. Это глупо." На другом конце провода тишина, и Макс сильно прикусывает нижнюю губу, переводя взгляд в потолок. «Я тоже по тебе скучаю», — наконец отвечает Эл, её голос дрожит, как будто она сдерживает слезы. — Я, эм… я солгала. В моих письмах. Здесь действительно… одиноко. После этого она прочищает горло. — Не говори Майку, что я это сказала. «Я не буду. Эм… секрет за секретом? Макс судорожно вздохнула. — Здесь тоже довольно одиноко. — Даже с мальчиками? — Особенно с мальчиками. Макс оглядывается на мать, на всякий случай понизив голос. — Это… всё изменилось с тех пор, как… с тех пор, как ты уехала. Я не знаю. Я думаю, что это может быть только я». «Я тоже чувствую себя иначе. Ну, по-другому. "Как так?" — спрашивает Макс. Голос Эл становится низким, дрожащим. — Это… как будто я… притворяюсь. Все время. Я думала, что «новый старт» даст мне шанс стать нормальной, но все здесь смотрят на меня, как на инопланетянина. Другие девушки… не добрые. "Мне жаль." В ушах Макса это звучит пусто. Это должно быть искренним. Я знаю, каково это, хочет она сказать ей. Чтобы прожить свою жизнь, притворяясь. Я знаю, каково это, когда твое новое начало идет ужасно неправильно. Чтобы ваша жизнь изменилась так резко, чтобы все становилось все хуже и хуже и хуже, и конца этому не видно. Хотя она не может этого сказать. Только не Эл, которая так много пережила. Это было бы тупо. Поэтому она сглатывает ком в горле и вместо этого говорит: «Калифорнийские девушки — отстой». И она вырывает из горла смешок, который, по общему признанию, выходит немного сдавленным. — Да, — отвечает Эл. "Они такие." Взгляд Макс устремлен в окно, ее глаза расфокусированы, и падающий снег размывается в сверхъестественные частицы, летящие вниз-вниз-вниз. Кончик ее пальца оставляет сгущенный след на холодном стекле, бессмысленные завихрения на матовом оконном стекле. Молчание Эл тяжело висит на другом конце провода. Макс задается вопросом, заразно ли это оцепеневшее, гниющее ничто, разъедающее ее грудь, — не загрязняет ли она Эл своей плохой энергией. Она не должна была звонить. Извинение поднимается и замирает в ее горле. — Эй, Макс, — внезапно говорит Эл. — Ты… ты можешь поговорить со мной о том что тебя тревожит. Если тебе нужно." Чувство вины горит в ее легких. "Я знаю." Ее слова пусты, пусты. "Мне жаль. Я скоро напишу». — Нет, я имею в виду, если тебе нужно о чем-то поговорить, я могу выслушать. Я на расстоянии звонка. Так говорит Джойс. Она на расстоянии одного звонка. Я в порядке, почти говорит она, тот же автоматический ответ, который она сочетает с почти идеальной улыбкой, которая едва достигает ее глаз, которую она тренирует два раза в неделю в офисе мисс Келли после того, как они говорят о серьезных изменениях в жизни и депрессивные симптомы и травмы. Кажется неправильным лгать Эл, но также не кажется правильным говорить ей, что она тонет, поэтому вместо этого Макс говорит ей: «Я ценю тебя». Правда без обещания она не может сдержать. — Ты тоже, ты знаешь. Типа… если тебе что-то нужно. Я здесь." "Я знаю." И снова напряжённая тишина. Как будто Эл хочет сказать что-то еще. Как будто она оставляет открытый диалог, пока ищет нужные слова, или как приглашение открыться Макс. Макс колебается. Эгоистичная часть ее не хочет вешать трубку. Так приятно, что Эл на другом конце линии, просто там, даже если они не разговаривают. Это не то же самое, что и раньше - это не бег по торговому центру, хихиканье над резинками для волос и яркой одеждой, которую они не могли себе позволить, это не пробуждение в одной постели, комиксы, разбросанные по одеялу, и нежные подъемы и опускания прижатого бока Эл к ней. Но этого нечто. Достаточно. Но она также знает, что это несправедливо по отношению к Эл. Она знает, что напрасно тратит время, портит Эл канун Рождества, заставляет ее беспокоиться о поведении. (Она никогда не должна была звонить. Она никогда не должна была звонить). — Спасибо, — бормочет она. Слова будто застряли у нее в горле. "Мне нужно идти. Передай Уиллу от меня привет." "Да, конечно, я передам." Эл, кажется, тоже не готова к завершению разговора. — "Скоро поговорим?" "Конечно." Макс вздрагивает. — "До встречи, Эл." Она даже не ждет, пока Эл попрощается, прежде чем завершить разговор. Макс сидит на диване, кажется, целую вечность после этого, невидяще глядя снаружи на падающий снег. Дыра в ее груди гниет, гниет, гниет, горит и разлагается, пожирая ее изнутри. Острая боль за глазами и тупая боль под ушами, стреляющая вниз по челюсти, и ее желудок чувствует себя плохо, и она поглощает все силы, чтобы вдохнуть выдох вдохнуть вдох выдохнуть. Вдох-выдох. Мать шевелится, смаргивая сон из глаз. "Макс?" — бормочет она, дезориентированная, выбивая Макс из её мыслей. — Ты можешь выключить свет? Макс подчиняется, тихо бормоча «спокойной ночи, мама», прежде чем проскользнуть обратно в свою комнату и тихо закрыть за собой дверь. Словно кукольник исполнял свой бис, ноги Макс подводят ее к комоду, пальцы сжимают ручку нижнего левого ящика, руки копаются под летней одеждой, сжимая горсть запечатанных конвертов. Кончики ее пальцев пробегают по краям толстой бумаги, касаясь ее имени, аккуратно нацарапанного на лицевой стороне. Это почти кощунственно, ее большой палец разрывает печать. У нее перехватывает дыхание, когда она вытаскивает письмо, а ее глаза бегают по бумаге, поглощая каждое слово. Она не заслуживает того, кто пишет ей десять писем, когда у нее даже не хватает приличия прочитать их, не говоря уже о том, чтобы написать одно в ответ. Они все очень похожи. Эл рассказывает ей о Леноре, о сухих холмах и бесконечных оттенках коричневого, которые светятся золотом, когда солнце садится. В одном письме она говорит, что это ничто по сравнению с полевыми цветами, усеивающими траву Хоукинса, а в другом она говорит, что выросла и находит это по-своему красивым. Она подписывает их всех «с любовью, Эл», и от этого узел в животе Макс становится все туже, потому что она знает, что не заслуживает этого. Она этого не заслуживает. Поэтому она запихивает письма обратно под свою летнюю одежду, захлопывает ящик, запихивает себе в горло пару обезбаливающих таблеток и наполовину доползает до своей кровати. Измотаное, усталое тело тянет ее вниз, как зыбучие пески, и она хочет, чтобы пульсация в груди прекратилась, чтобы она могла уснуть (она никогда не уходит, независимо от того, сколько таблеток она принимает, чтобы заглушить боль, она никогда не уходит). Пока она ждёт , когда сон поглотит ее (она молится, чтобы никогда не проснётся ), она решает, что звонить Эл было чертовски глупой идеей.