fleur pâle

Скрипучие ставни одна за другой раскрываются с тихим звуком, который скрипом разлетается по квартире. Длинные пальцы стучат по деревянной оконной раме с облупившейся кое-где белой краской. На часах минутная стрелка медленно ползёт к пятнадцати минутам седьмого, за окном поспевает май, а яркое солнце загораживает дерево, чьи ветки прямо сейчас склоняются к распахнутому в столь ранний час окну. Сирень, цвета как лаванда, падает лепестками на пол, когда мягкие пальцы нежно касаются коричневой грубой ветки. Он и сам не знает, почему в такую рань поднялся, ещё и в субботу. Солнце, поднимаясь с востока, медленно осветило пустующую комнату, в которой на подоконнике, подумывая свесить ноги, сидел парень, осматривая бледную сирень, которая словно тянулась к нему, пошатываясь на ветру, исполняя ему песни. Юнги спускается с подоконника и отходит, проходя несколько шагов по темному деревянному полу, а вокруг только рассыпанные книги — он уронил их из ровных стопок вчера вечером, в углу стены кровать с тёмным изголовьем, и всё это очень похоже на откровенный бардак, но Юнги нравится, и никто не смеет его судить. Именно поэтому он выходит из комнаты и медленно ползёт до кухни, в которой деревянное окно закрыто наглухо, и лучше его вообще не открывать, а если курить, то только в форточку, ради которой нужно встать на подоконник. Чайник на плите уже закипает, Юнги улыбается, проходя мимо, чтобы завернуть в туалет и заглянуть в зеркало. Лицо ополаскивается, а волосы зачесываются назад, показывая маленький шрам на лбу, заспанные глаза, но взгляд тёмных глаз кристально чист и ясен. Именно поэтому через два поворота парень достаёт пачку сигарет из кармана, хватает спички и после выходит не на заваленный ненужным барахлом балкон четвертого этажа, а в подъезд. Захотелось сегодня так. Все соседи повыбегали из своих домов, от того в подъезде тишина, слышно лишь то, как свистит чайник на пятом этаже да чей-то топот снизу, а после хлопок железной обшарпанной двери. Юнги смотрит в окно и после думает, который час. Наверное, ближе к половине седьмого. Он высматривает кого-то у дерева сирени, но человек быстро теряется под бледными цветами. Сирень эта, видимо, сама по себе столь блёклая, что на первый взгляд и не заметишь сиреневые переливы. Но, возможно, это и цепляет в ней, эта особенность и непохожесть. «Хотя, тоже вкусовщина» Он остановился на подоконнике с почтовыми ящиками, застыв с тлеющей сигаретой в руке. С ним здоровается почтальон, что закидывает левой рукой новый выпуск газеты, а правой машет ему, протянув один из них. Юнги попросил второй экземпляр. Он любит газеты. Ну, можно и газеты почитать. В выходной день не видно детей на новых железных качелях, может, не встали. Вдали виднеются такие же пятиэтажные дома, как тот, в подъезде которого он сейчас стоит. Он, под конец дотлевшей сигареты, достаёт вторую. Во рту чувствуется неприятный терпкий дым, смешивающийся со слюной, которая вязко скатывается вглубь горла. «Ну и горечь.» Не обращая внимание на шаги по лестнице, Юнги смотрит в окно, продолжая курить медленно. Как душа просит. Видимо, она хочет чтобы он уже поскорее откинулся и переродиться в месте более приятном, чем это. Шаги по каменной лестнице все ещё слышны, а по перилам будто что-то бьётся, пуская вибрацию по всему подъезду, вплоть до крыши. — Ты чего не спишь? — уточняет удивлённо голос с левой стороны. Юнги отрывается от окна и устремляет взгляд на застывшего перед ним Хосока. У того в правой руке пакет с молоком и ещё чем-то, а левая рука заведена за спину. Точно, обычно он тот ещё соня, выползает только ближе к обеду, поэтому застать его курящим в подъезде в шесть тридцать восемь немного ново. — Ты куда с утра пораньше смылся? — вопросом на вопрос отвечает Юнги, склонив голову, позволив солнечным лучам, ползущим к месту, где они стоят, спрятаться в его волосах. — А, я это, — не будь занята вторая рука, Юнги клянётся, тот бы запустил её в волосы. Хосок поднимает пакет повыше. — Нашёл хороший шоколад и сходил за молоком. Ты же ничего без него не пьёшь, — это и заставляет Юнги улыбнуться, заинтересованно сверля взглядом руку Чона. — За спиной что? — его голос хрипит после курения, но он бы выкурил ещё. Он проверяет пачку, кидает к спичкам на почтовый ящик и забирает пакет из руки Хосока, поставив его на подоконник. Хо рыжий, светится, пока его волосы чуть собираются волнами на концах. На нём обычные штаны и футболка, скорее всего, он не ушёл даже дальше соседней улицы. Его хочется обнять. Тем временем задумывавшийся Юнги не сразу замечает что-то белое перед своим лицом, пока увлечённо рассматривает лицо Хосока. А когда душистая сирень уже касается его носа, он раскрывает глаза сильней и принимает их слегка заторможенно. Чон смотрит в бок, замечает что-то в их почтовом ящике и тянется к нему, чтобы взглянуть. Юнги не говорит ничего, расстраивает перевязанную белой тонкой лентой сирень и думает, как спрятать глупую улыбку за букетом. Что-то тронуло его в этом крохотном букете сирени. Мин кладёт их осторожно, напомнив себе найти место, куда это чудо можно поставить и тянется к сигаретам. Настрой прокурить все лёгкие и пойти спать, не иначе. У Юнги руки дрожат по ночам и он надрывно плачет от кошмаров, сжимая в руках подушку, пока не придёт вышедший в кухню Хосок и не ляжет с ним, чтобы успокоить. У Хосока мало проблем, но Юнги чувствует себя какой-то конкретной, раз тот так старается для него, а сам он в ответ лишь холоден как льдина. Но, кажется, эта льдина прямо сейчас утонет в кипятке из чувств, раз парень, немного подумав, протягивает сигарету замолчавшему Чону, который оживает от этого действия. Хосок удивляется: — Ты обычно не делишься, — но берет осторожно, чтобы не спугнуть. — Это последняя, — бросает Юнги, пряча ту в карман, — дома выброшу, пойдём. — Хосок забирает пакет, который тот успел взять, оставляет тому только букет, который тот несёт, прижав к груди, да две свёрнутые газеты. Опустим тот факт, что в пачке было еще две. Чон смеётся, пока рассказывает, что чуть не потерял свой ботинок, пока шёл мимо детской площадки среди детей, которые бросались мячом. И где-то в этот момент Юнги понимает, насколько Хосок для него дорог. Они заходят домой, Юнги в банку с водой ставит этот самый букет и думает уже, какую композицию составить, пока Хосок шипит на кухне, что чайник горячий и какого черта Юнги ему не сказал. Тот гаденько хихикает и подбирается сзади, пока Чон увлечённо болтает и готовит им завтрак. — Боже, если ты будешь так же подкрадываться я оставлю тебя без блинов, — Юнги целует его в нос и Хосок молча разворачивается, явно ворча про то, как Юнги нужно мало сделать, чтобы все обиды исчезли. Мин закрывает окно в их спальне, поднимает большую часть книг, ставит их в аккуратные стопки возле кровати, кидает одну из них на мягкий матрац, чтобы уломать Хосока почитать. Они валятся на кровать, пока блины немного остывают, Чон успевает прочесть вслух целых две страницы и после обнять прижавшегося к его плечу парня. Потом дочитают, сейчас важнее то, с каким рвением Юнги зарывается в волосы и целует, какую отдачу получает и всего по мелочи. Этот клубок эмоций, что пробуждаются внутри, незаменимы и едины. Хосок целует его пальцы и отвлекает их очередной стук сирени, чьи крохотнее стебли Хосок заматывал на лавочке перед подъездом, сорвав для Юнги самые красивые. Сирень мягко бьётся о закрытые ставни и от сильного порыва ветра впечатывается в стекло, пока Юнги смотрит как Хосок ест джем и привычно много болтает, болтает и босыми ногами, время доходит семь утра, а дома, вообще-то, холодно.