Петуния с чернильным сердцем

В душе темно, а в сердце пусто…

Нам не дано сказать прощай.

Поэту холодно и грустно,

Но лира вымолвит — рождай!

Рождай творенья и заветы,

Чужие чувства и сонеты.

Но слишком поздно.

Час пришел.

И век исчерпан величавый,

И чаша выпита до дна.

Д. Кравченко

***

Под хмурым ноябрьским небом пронеслась чёрная тень и с карканьем опустилась на иссохший сук, заставив ветвь недовольно скрипнуть. За первой птицей последовали другие, и вскоре мёртвый дуб был облеплен стаей воронов. Их хриплые голоса вплетались в протяжный вой осеннего ветра, разбивая гнетущую тишину. Деревья с потрескавшейся корой и безжизненными кронами едва бросали тени на старый, замшелый забор. Между его ржавыми прутьями сочились ручейки вчерашнего ливня, петляющие между надгробиями и стекающие в низину. Почва давно превратилась в вязкую жижу, в которой легко можно было увязнуть. Лишь на редких островках твёрдой земли ещё цеплялась за жизнь пожухлая трава. Суеверному прохожему могло показаться, будто кладбище вытягивало жизнь из окружающего мира. Но новой гостье это было безразлично. Высокая девушка в чёрном брючном костюме, возникшая из воздуха, спокойно шагала по узкой дорожке. Упавшие ветви трещали под подошвами её ботинок. Птицы, завидев незваную гостью, взвились в воздух, оглашая кладбище тревожным криком. Она остановилась перед двумя свежими могилами, земля на которых ещё не успела осесть. Её рука в кожаной перчатке аккуратно возложила на одно из надгробий белую лилию. Свежий аромат цветка на мгновение перебил затхлость этого мёртвого места. — Вот и всё, — негромко произнесла она, глядя на надгробие. — Лили.

***

Думала ли я, что наша вражда закончится таким образом? Вряд ли. Разве что в самых мрачных фантазиях. Но мысли, как известно, материальны, когда не нужно. Горько усмехнувшись, я отступила на шаг, невольно поморщившись от треска очередной ветки. Несмотря на холод, всюду царила сырость. Ветхость кладбища только подчёркивала безысходность происходящего. Всё вокруг пропиталось горечью слёз живых и мёртвых. Мрачная атмосфера с каждой минутой давила всё сильнее. Такое место упокоения точно не пришлось бы тебе по вкусу, хотя, возможно, именно такое ты и заслужила. Всё зависит от того, с чьей стороны посмотреть. Мне так много хочется тебе сказать, Лилс. Столько невысказанных слов и чувств… Ты всегда была любимицей, а я — лишь тенью. Но сейчас это уже не имеет значения. Тебя уже нет. А ради этого платить медиуму лишний медяк я не собираюсь. — Но не волнуйся, Гарри в безопасности. О нём есть кому позаботиться. Наверное, это единственное, что действительно стоит сказать. Почему-то всё чаще вспоминался тот день, когда всё поменялось. В тот период атмосфера в семье была особенно напряжённой. Родители стали чаще ссориться, отец пропадал на работе допоздна, а мама угасала на глазах, беспокойным призраком скользя по дому. Она срывалась на нас из-за любой мелочи. Ты реагировала по-своему — стала ещё громче смеяться, капризничать и упорно привлекать к себе внимание. Кажется, именно поэтому в тот день ты решила задержаться, рискуя навлечь на себя папино раздражение. Мне же постоянно приходилось бегать за тобой, словно я была твоей вечной нянькой. И вот однажды, когда мама уже накрыла стол к ужину, я отправилась искать тебя в Паучьем тупике, точно зная, что ты снова там, у своего верного пёсика. С момента вашей встречи всё изменилось к худшему. Ты начала проводить с этим мальчишкой слишком много времени, и он постепенно заменил меня, неотступно следуя за тобой, словно тень. Я так и не поняла, что именно вы нашли друг в друге — возможно, оба нуждались в ком-то особенном среди маглов. Вскоре он стал твоим проводником в тот таинственный мир, куда мне вход был закрыт. Снейп рассказывал тебе о магии, о Хогвартсе, о том волшебном мире, который тебе так хотелось узнать. Ты слушала его с горящими глазами, окрылённая своей «избранностью», и полностью перестала замечать меня. Мне это, конечно, не нравилось, но что я могла сделать? Снейп с самого начала смотрел на меня свысока, с едва скрываемым презрением, словно я была букашкой, недостойной внимания. Оставалось лишь стиснуть зубы и проглотить эту горечь. Тогда я верила, что всё обязательно наладится, ведь за чёрной полосой всегда следует белая. Человек не может вечно быть несчастливым, верно? Но, кажется, моё время ещё не наступило. К счастью, спустя столько лет меня перестала волновать такая незначительность. На могилу Поттера опустился крупный ворон. Он гордо вскинул голову, смотря на меня, словно чего-то ждал. Я же перевела взгляд на эпитафию, вновь начав вспоминать про то судьбоносное письмо Альбусу Дамблдору. Тогда мне казалось несправедливым, что именно ты стала ведьмой, а не я. Тебе всегда доставалось всё самое лучшее. Я написала директору Дамблдору, надеясь переубедить его. Однако ответ попал не ко мне, а в твои руки.

***

Я бродила по улице среди однообразных домов с идеально ровными газонами, чувствуя нарастающее раздражение. Почему-то эта правильность и упорядоченность начинали выводить меня из себя. Неужели я превращалась в того самого непослушного подростка, о котором мама так часто жаловалась своим подругам? Но эти мысли быстро улетучились, когда я, наконец, заметила Лилс с Северусом. Они сидели под деревом, не замечая ничего вокруг, даже грязную дворнягу, пробежавшую мимо. Их громкий смех слышался издалека, ведь сестра никогда не умела быть тихой. Слишком упрямая, слишком шумная, слишком капризная — никакой золотой середины. — Хах, какая нелепость. Магла желает учиться в Хогвартсе, — послышался насмешливый голос Северуса. — Ага, Пет любит витать в облаках. Даже директору написала, — вторил ему её звонкий смех. — Это ведь нереально. С трудом сдерживаясь, я выхватила онемевшими пальцами злосчастное письмо. Лили вскочила и недовольно уставилась на меня. — Откуда оно у тебя? — Мой голос дрожал, походя на жалкий мышиный писк. — Да ладно тебе, Пэт, не злись. Я с Севом… Не злиться? Как можно оставаться спокойной? Ты хочешь, чтобы я тоже притворилась, будто ничего не случилось? Ты секунду назад насмехалась надо мной! Еле сдерживалась, что не расплакаться перед этими подлецами. Куда мне сбежать? Домой, чтобы получить от родителей за то, что пришла одна? Или к бабушке, которая поняла бы и пожалела? Но она далеко, в другом городе. Я беспомощно сделала несколько шагов в никуда, а потом, не выдержав, бросилась домой. Я бежала как беспризорник между аккуратно подстриженными изгородями и не могла остановить слёзы. Они текли сами собой, горели щёки, в ушах гудело от бешеного стука сердца. В голове безостановочно звучал заевший голос: За что? Как ты могла? Почему нельзя вести себя нормально? Каким-то чудом я добралась домой без единой царапины. Родители сидели за столом в гостиной. Они не обратили на меня внимание, потому что вновь переругивались. — Мама, Лили прочитала моё письмо и смеялась надо мной! — еле проговорила я запыхавшимся голосом. Отец на секунду отвлёкся от газеты и устало посмотрел на маму. Она медленно встала и подошла ко мне, пока я вытирала слёзы. Мама обеспокоенно осмотрела меня и убрала мои руки от раскрасневшегося лица. — Какое письмо, Пэтти? — Вот это — ответ директора Дамблдора, — я протянула лист бумаги, что сжала так крепко, что он смялся в кулаке. Мама осторожно взяла смятое письмо, прищурилась и несколько раз перевернула его в руках. Лоб её нахмурился, взгляд ушёл куда-то вглубь, словно она пыталась вспомнить недавние события. Не дожидаясь ответа, я шагнула вперёд и обняла её. Жажда поддержки была такой острой, что руки сами сомкнулись в замок, а нос утонул в плотной ткани. Мамина рука легла мне на спину и прижала к себе. В нос ударил запах крахмала и лёгкой корицы — странное сочетание, но удивительно родное. Или дело было в том, что мама впервые за многие месяцы оказалась рядом и не оттолкнула? У неё всегда находилось время для чего угодно, только не для меня. И теперь тепло её объятий ощущалось во сто крат сильнее. В груди разливалось умиротворение. Всё плохое: Лили, насмешки, обиды — куда-то исчезли. «Вот бы так было всегда», — промелькнуло в голове, но тишину разрушил быстрый топот в прихожей. — Лили, расскажи мне, что произошло? — Мама отстранила меня и перевела взгляд на рыжую сестрицу. — Петуния говорит, что ты её обидела. Это правда? — Я… эм… Я старалась не смотреть на сестру но желание увидеть её красное от стыда лицо победило. Когда мне ещё представится такая возможность? Наконец-то она получит по заслугам, а я с радостью буду это ей припоминать. Лили нашкодившим котёнком стояла в тени дверного косяка и, опустив голову, стреляла глазами из одного угла в другой. Она не могла найти место рукам и нервно потирала их, а затем спрятала их в карманы кардигана. Не помню даже, когда последний раз видела её такой нерешительной. Сестра выпрямилась, и наши взгляды встретились. Она на скривилась и сузила глаза. Больше в них не было ни капли той радости, что исходила из неё на лужайке. Теперь Лили походила на сердитую лису, а не прелестную куклу. — Дочка, ну скажи хоть что-нибудь, — мягко подтолкнула её мама, заметив, как та нахохлилась. — Да, Лили, мне уже скоро нужно уходить на работу, а мы даже к завтраку не притронулись, — сурово добавил отец. Будь это чужой человек, я бы испугалась. Но я давно привыкла к его холодности, а вот Лили это задело. — Простите меня, — выпалила она на одном дыхании, состроив жалобную моську. — Думаю, тебе стоит извиниться перед Петунией, дорогая, — добавила мама. На веснушчатом лице промелькнуло раздражение. Ей не хотелось признавать свою неправоту, но мамино давление было сильнее. Мне это чувство было знакомо слишком хорошо, но жалости к сестре не было ни капли. — Прости меня, Пэт. Мне стало интересно, почему тебе, не волшебнице, пришло письмо из Хогвартса. Поэтому и взяла его без спроса. Прости, пожалуйста! Мне жаль, что обидела тебя. Я знала — ей ничуть не жаль. От её притворного извинения в душе ничего не шелохнулось. Наверное, даже если бы она просто прочла письмо и вернула, я бы её всё равно не простила. Она уже показала своё истинное лицо, надевать розовые очки больше не буду. — Но, мама, она вместе с тем мальчишкой из Паучьего тупика смеялась надо мной! Говорила, что я глупая и… — Не капризничай, Пэтти. Лили извинилась, а значит, ты должна пойти ей навстречу, — отрезала мама. Ну уж нет. В этот раз я не собиралась уступать. Устала! — Но она… — Прошу тебя, не делай гору из кротовой кучки, — утомлённо сказала мама, потирая переносицу. Вдалеке пробил звон часов — отец кашлянул. Мама вздрогнула и раздражённо посмотрела на меня. В горле встал тугой ком. — На этом всё. Живо за стол. Лили, испугавшись её тона, юркнула к столу, а я осталась стоять, словно прикованная к полу грузом обид. Печаль рвалась наружу, но тело упрямо сопротивлялось. Подбородок предательски задрожал. — Почему ты меня не любишь?! — сорвалось с губ прежде, чем я успела подумать. Меня тут же накрыл ужас осознания. По лицу мамы я поняла, что, если не извинюсь, то мне несдобровать. — Повтори, что ты сейчас сказала? — холод в её голосе мог оледенить Африку. Раньше я бы струсила, но обида кипела, предовая сил. — Лили поступила отвратительно! Мне больно от её насмешек! Но ты простила её за одно «извините». — Мой голос дрожал, срываясь на крик. — А меня неделю держала взаперти только за то, что я «скатилась» в учёбе! Даже не захотела выслушать! Это несправедливо! Наступившей тишиной можно было резать бетон. Больше я не смогла вымолвить ни слова. — Отлично! Я плохая мать! Да как ты вообще со мной живёшь?! Я сжалась: теперь передо мной стояла не мама, а чужая, злая женщина. — Хватит! — прогремел стальной голос отца. — Устроили из завтрака курятник! Разберётесь после, а сейчас — быстро за стол! Не хватало мне ещё опоздать из-за ваших склок. — Хорошо, милый, — мгновенно смягчилась мама. — Но у нас с тобой после будет серьёзный разговор. — Она метнула в меня взгляд полный негодования. А когда я отошла, тихо, почти шёпотом, добавила: — За какие грехи мне всё это? Почему ты со мной такая? Лишь за то, что я старшая, что не любимая? Но я ни в чём не виновата… Весь запал испарился, и тишина стала давить вдвое сильнее. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в минуты, будто кто-то намеренно заставил меня застыть. Пустота вокруг тихо гудела, как слабая вибрация в воздухе. Казалось, будто дрожит сама земля. Или это моё сознание начинало сдавать позиции? Я видела всё вокруг, но не чувствовала связи с реальностью. Словно в голове щёлкнул выключатель, и я потерялась в пространстве. Почти не понимая, что делаю, на негнущихся ногах я вышла на улицу. То ли стены гнали меня прочь, то ли это я сама стремилась убежать — не могла разобраться. В голове крутилась только одна мысль: больше не хочу оставаться в этом доме ни секунды. Я вышла на задний двор, где меня встретили старые качели. Сил бродить по пригороду уже не осталось, поэтому опустилась на деревянное сиденье. Ржавые цепи откликнулись жалобным скрипом. Качаться не тянуло. Я прислонилась виском к холодному металлу и уставилась на ровный газон. На душе не было ни тяжести, ни облегчения. Все тревоги куда-то исчезли, оставив за собой пустоту. Полное равнодушие окутало меня: к родителям, к их словам, к Лили и её вечным насмешкам, да и к себе самой. Ни хорошо, ни плохо — просто всё равно. Было ли это опустошение приятным? Скорее странно умиротворяющим. Вдруг боковым зрением я уловила движение: к качелям неспешно приближался тёмный силуэт. Сердце дёрнулось само по себе. Дверца забора распахнулась перед мужчиной в чёрном костюме, и он зашёл уверенной походкой. С каждым шагом проступали новые детали: густая щетина, лысеющая макушка, холёная улыбка. Он не вызвал тревоги, только раздражение. — Скучаешь, девочка? Бабушка всегда говорила: «С чужими не разговаривай. Особенно с теми, кто улыбается». Этот тип подходил под всё сразу. — Молчунья? — Он чуть наклонил голову, не теряя при этом самодовольного вида. — Или просто строго следуешь правилам общения с подозрительными личностями? Уважаю. Хотя, признаться, слегка обижен. Я ведь даже ещё не начал втираться в доверие. Голос у него был странный: ни грубый, ни мягкий, а будто скользящий. Словно ткань, которая сначала гладила, а потом душила. Мне следовало бы уйти, но внутри ничего сподвигало к этому. — Оставьте меня в покое, донимайте кого-нибудь ещё. Я занята. — Так ты истинная британка? Сдержанная и необщительная — всё по протоколу. Наверное, сейчас потребуешь моё удостоверение личности? — Он говорил так, будто мы сидели за чашкой чая, а не на заднем дворе. — Хорошо, пусть будет Дин. Устроит? Я не ответила. Его голос звучал лениво, и в то же время… мужчина будто ожидал чего-то. Стоило только отвести взгляд, как черты его лица уплывали из моей памяти. Но вот ухмылка оставалась. Такая была у тех, кто обожал раздражать людей ради забавы. Не получив ответа, Дин закатил глаза. — Ну, хорошо, сыграем по-честному. Ведь детям это нравится. — Он театрально взмахнул руками. — Абракадабра, фас! Яркая вспышка и на них возник щенок: маленький, с вьющейся шерстью, висячими ушами и наивными лучистыми глазами. У меня перехватило дыхание. Он был такой же, как на обложке кассеты «Леди и Бродяга». Только тёплый и живой. Я еле сдержала себя, чтобы не протянуть руку. — Признаться, не знал, кого ты любишь больше собак или кошек. Ставил на кошек, но… — он чуть наклонил голову. — Кажется, попал в яблочко? Я не шелохнулась. Щенок вильнул хвостом, мягко спрыгнул с рук мужчины и побежал ко мне. — Так вы волшебник? — Что-то вроде, — отозвался Дин, развалившись в воздухе, словно сел на невидимый трон. — Хотя я бы сказал… человек широкого профиля. В мире чудес, знаешь ли, очень важна гибкость мышления. — Вы маг? — ещё раз спросила я, не отрывая глаз от спаниельки. — Ах, эти ярлыки. Давай договоримся так: я тот, кто может кое-что предложить, а ты та, кто кое-чего хочет. — Что вам от меня нужно? Называете себя магом, но «магия не способна изменить всё в этом мире» — так мне сказал директор Дамблдор, поэтому оставьте меня в покое. Может, упоминание такого важного волшебника спугнёт его? Судя по количеству титулов в письмах, то Дамблдор явно не последний человек в их мире. — Директор, говоришь? Ну, если он утверждает, что всё изменить нельзя — тем интереснее. Я обожаю спорить с авторитетами. — А скромность, явно, не ваш конёк, — пробормотала я, отворачиваясь. — Дорогая, если бы я хотел что-то от тебя, ты бы уже подписала контракт. Я тут скорее… как Санта, только без пузика и с чуть более гибкой моралью. Дин смотрел внимательно, не как взрослые обычно смотрят на детей — свысока, а серьёзно. В этом взгляде чувствовалось, что со мной говорят, как с равной. — Если бы ты могла попросить что угодно… что бы выбрала? Я пожала плечами. Щенок ткнулся носом в мою ладонь. Я наклонилась и приласкала. Стало тепло — губы сами собой дрогнули в улыбке. Что ему нужно? Он не был похож на добросердечного мецената, который одаривает первых встречных. Нет. Мне ничего не нужно от этого сомнительного человека. Я с грустью в последний раз посмотрела на спаниельку. Она будто поняла меня, и в чернющих глазах появился укор. «Прости, не могу тебя оставить» — извинилась я скорее перед собой. — «Может, мне всё же удастся уговорить родителей купить собаку? Их любимица Лили точно обрадуется такому подарку». — Подумай ещё раз, такой шанс не каждому выпадает, а ты вот так просто отмахиваешься от моего предложения. Казалось, он заглянул туда, куда даже я не решалась смотреть. В тишину в душе, о которой редко вспоминают. От этого внутри всё сжалось, будто меня застали врасплох. Я отвела взгляд и покрепче вцепилась в качели, стараясь зацепиться хоть за что-то реальное. Может, всё же стоит согласиться? Предложение выглядит очень заманчивым. За один раз избавиться от всех проблем — сладкие мечты каждого. Но я всё же сомневаюсь. — А что взамен? — Плата символическая. Даже не в долларах. Скорее… в возможностях. Всё, что тебе нужно — протянуть руку и решить, что ты хочешь, чтобы изменилось. А я уж позабочусь о технической стороне. Сквозь облака пробилось солнце, и яркий свет ослепил — я спрятала лицо в коленях. Мир вокруг сжался до моего сгорбленного силуэта. Раньше хотела, чтобы родители меня любили. Или чтобы Лили… пропала. Не умерла, нет. Просто скрылась из виду: пошла в лес и заблудилась. Сейчас даже это казалось бессмысленным. Ни злости, ни желания мстить не осталось — только вялое и почти ленивое: «А зачем всё это?» И всё же… Наверное, я совершаю огромнейшую ошибку, но как говорит папа: «Лучше плакать в Роллс-Ройсе, чем улыбаться в нищите». — Ведьмой. — Слова прозвучали неожиданно твёрдо, почти живо, как звук шагов в давно пустом коридоре. — Хочу стать ведьмой, куда сильнее, чем Лили. И ещё Твигги. Я пальцем ткнула в спаниельку, и она тут же завиляла хвостом. — Ну, наконец-то! Заговорили о действительно важном. Обожаю работать с детьми. — Самодовольная усмешка расползлась по лицу волшебника. — По рукам. На секунду мне почудился огонь за его спиной… или это просто солнце коснулось кирпичной стены? Но убрать руку я уже не успевала. Когда наши ладони соприкоснулись — в глазах потемнело, а на тело навалилась тяжесть. С серьёзным лицом Дин произнес с десяток слов одними губами. Они клеймом врезались мне в память. Я осела на качели, а затем меня будто охватило пламя, и всё тело начало жечь. Я закричала. На грани слышимости раздался неистовый лай, и всё померкло.