Хоть на край света.

Хёнджин любил фотографировать. Фотографировать на обшарпанный фотоаппарат всё, что только приглянется глазу. Старое почти голое дерево, растущее и увядающее по середине небольшого дворика, — умирающего великана. Такого же старого, но не менее прекрасного изнутри дядюшку Кима, одаривающего проходящего мимо Хёнджина уже тысячной из своих добродушных улыбок, неосознанно покрывая собственное лицо большим количеством гадких, но от того не менее чудесных морщин. Милую иностранную девчушку с глазами, словно необъятный океан, продающую цветы у дороги. Расслабленного Минхо, вновь заботливо кормящего забившегося в угол маленького, грязного и потрёпанного от скитаний котёнка. Бегущего, почти сбивающего людей с ног Джисона, несущегося к ним навстречу из пекарни с двумя пакетами в руках, неуклюже клюющего ветеринара в щёку и улыбающегося так искренне, словно только что получил в награду миллион тысяч вон, а не кулаком в челюсть во время очередной драки. Подошедшего к ним светловолосого чуда. Этого юношу невозможно было назвать иначе. Он появился из ниоткуда со своими яркими, горящими любовью к жизни, карими глазами, пухлыми в форме бантика растянутыми в жизнерадостной улыбке губами и россыпью ярких, сногсшибательных веснушек на лице и плечах. О, Боги, эти веснушки свели с ума Хёнджина уже с первой секунды. Худой и бледный, но горящий жизнью, словно солнце, юноша показался таким прекрасным, будто сошёл с самых известных картин малоизвестных художников. Он сам был произведением искусства, в этом фотограф не сомневался. — Знакомься, это Феликс, мой сокурсник, — протараторил где-то сбоку, словно сквозь толщу воды, Джисон, пытающийся отдышаться в объятьях поднявшегося с корточек, но всё ещё блаженно улыбающегося Минхо, гладившего уже проявляющийся синяк на щеке своего бельчонка, безостановочно смеявшегося в чужое плечо. Хёнджин его не слышал. Он был увлечён путешествием солнечных лучей, бесстыдно бродивших по щекам нового знакомого, заставляющих его забавно щуриться и иногда чихать. Ветеринар понимающе вздохнул, попрощавшись с друзьями и напоследок похлопав фотографа по плечу. Джисон, ожидаемо, увязался за ним, весело и громко рассказывая о том, как круто он уложил всех на асфальт. Хёнджин безумно жалел, что не взял с собой свой фотоаппарат, он просто не мог не запечатлеть то, что сейчас видел перед собой. Смущённый Феликс переступал с ноги на ногу, всё ожидая, когда незнакомец назовёт своё имя и протянет ему в ответ руку, но получил лишь одну краткую фразу, повергшую его в ещё больший шок и накрывшую новой волной смущения. — У тебя даже имя солнечное, Ликси. Абсидиановые глаза обвели тонкую фигуру, худые ноги и крошечные ладони, останавливаясь на них. Первым эти гляделки не вынес Феликс, побеждено закрывая руками лицо и отступая на пару шагов назад, безостановочно бубня что-то себе под нос и мотая головой из стороны в сторону, а Хёнджин не нашёл ничего лучше, чем просто обнять его. Он знал только имя, но светловолосый юноша уже казался таким родным и… Правильным, что-ли? Безусловно, он считал появление мальчика, зацелованного солнцем, настолько правильным и незабываемым кусочком его однообразной, как он считал, судьбы, что невольно начинал задумываться — сон ли это, но тёплые ладони, несмело опустившиеся на чужую спину и мягкая макушка, безудержно жавшаяся к холодному плечу, доказывали обратное. Этот мальчик сейчас с таким рвением обнимал Хёнджина, будто бы от этого зависела его жизнь. Фотограф отстранился первым, начиная пересчитывать пальцами созвездия веснушек на чужих щеках — это его успокаивало, пока Феликс жался щеками уже к шершавым ладоням, ластясь к ним и ища нежности, словно тот несчастный котёнок, которого совсем недавно кормил Минхо. Феликс всегда ассоциировался с солнцем — дарил всем вокруг счастье и умиротворение одним лишь существованием, но тем, кто был с ним знаком достаточно хорошо, становилось понятно, что мальчик, влюблённый в мир и его обитателей, давно позабыл, что такое человеческое тепло. Его безусловно любили, как родители, так и всё его окружение (исключением были Минхо с Джисоном и, чёрт возьми, Феликсу это так нравилось, что он чувствовал, что становится жадным), но эта была не та любовь, которой желал юноша. Это была любовь к красивой картинке, к успешно написанному роману или к идеально высеченной из белого мрамора статуе — Феликс в ней не нуждался. Он хотел, чтобы его любили, как дождливую погоду, как распускающиеся весной цветы, усеянные кристалликами мелко скопившейся росы, как кружку горячего шоколада с зефиром и молоком, как детскую искренность или ярко запомнившуюся сказку. Он хотел, чтобы его любили. За то, что он есть, за то, что он рядом и дышит. За то, что он — это он со своими слезами и искренними улыбками, со своими истериками и громким смехом. Феликс постоянно чувствовал себя куклой на ветрине магазина, которую разглядывали, но никогда не покупали, не желая уничтожить вековую красоту. А сейчас, когда на него смотрели такими чистыми и восхищенными глазами, словно видели нечто ценное — не просто картинку — а то, на что можно смотреть сутками, прикасаться и искренне любить, иначе солнечный мальчик не думать уже не мог. Первые несколько минут Феликс действительно считал, что Хёнджин окажется таким же, как другие. Влюбится в картинку и абсолютно не захочет узнавать его настоящего, однако мнение поменялось, а представление перевернулось с ног на голову, когда его обняли, и обняли так нежно, словно боялись спугнуть, но в то же время стараясь закрыть от всех бед и несправедливости мира. От Хёнджина пахло корицей и лимонным печеньем, от Феликса — полевыми цветами и чем-то ещё, фотограф даже не удивился бы, если бы это был аромат солнца, по-другому юноша пахнуть просто не мог. Он ассоциировался с летом. Таким долгожданным и скоротечным, но наполненным огромным количеством ярких воспоминаний — добрых и не очень. Хёнджин отмер лишь тогда, когда на его лицо стали падать выбившиеся из заколки длинные тёмные волосы, которые он стал смешно, но безуспешно пытаться сдуть, пока юноша в объятьях заливался своим самым искренним смехом — у фотографа даже возникло ощущение, что где-то переливались лёгким звоном серебряные колокольчики — чужой смех был настолько волшебным и уютным, что у него рот бы больше не открылся назвать его чужим, а иначе он бы попросту откусил себе язык. Хёнджин непроизвольно коснулся губами лба юноши, всё ещё держа в ладонях его покрытые толстым пунцовым слоем щёки. — Так, как же тебя всё-таки зовут, высокий красавчик? — неожиданно даже для самого себя поинтересовался юноша, самостоятельно заправляя чужие волосы за ухо, на что Хёнджин смущённо опустил голову на его острое плечо, лишь наслаждаясь близостью. Разница в росте действительно имелась. Хёнджин был выше примерно на сантиметров семь, может, или даже восемь. — А разве это так важно? Если да, то Хван Хёнджин, рад знакомству, солнечный мальчик. Феликс замер. Хван Хёнджин. Он навсегда вырежет, выскребет это имя где-то в глубине своего сердца, защитит от всех невзгод и ни за что не забудет. Юноша настолько увлёкся, что даже умудрился пропустить глупое прозвище, данное фотографом, мимо ушей. — Джинни, — Феликс попробовал слово на вкус, увлечённо смакуя его на кончике языка. Почему-то во рту стало непривычно сладко, слово произносилось легко, но оставляло во рту и на душе такой вязкий, до безумия приятный осадок, — Не желаешь прогуляться со мной, Джинни? — Хоть на край света.