Evil’s on the run

As your last breath slips away And falls deeper to the grave Will your secret have someone to tell? Evil’s on the run (Blues Saraceno)

— Не многим удается меня удивить, — раздается из темноты голос с мягким восточным акцентом, и Камелия поворачивает голову в сторону дверного проема, — тем больше я ценю тех, кто способен. Когда-нибудь это должно было произойти: скрывать свои растущие потребности приходилось слишком часто и слишком от многих, и эти проблемы больше не возьмет на себя дорогой папочка. Камелия выпрямляется и перешагивает через мертвого солдата. Его сердце перестало биться совсем недавно, а раскрытая грудная клетка распространяет восхитительный аромат парного мяса. Она даже не успела как следует распробовать его сердце. Того кусочка, что она только что проглотила, неотрывно глядя в его навеки удивленные остывающие глаза, так мало… Командор стягивает к подбородку свой платок и улыбается — она улыбается часто, и эта ее улыбка заставляет людей, обычных людей, тех, кто не напоен силой также, как она, немедленно улыбаться в ответ. Но Камелия не отвечает улыбкой, на это у нее достаточно собственных сил. — Разве тебе не было весело с ним? — командор не выглядит хоть сколько-нибудь рассерженной. То, что командор Сайдири, мягко говоря, странная, знают все, но Камелия видит немного больше: восторг предвкушения, случайный вздох, затуманенный взгляд. Но если не-урожденная леди Гверм реагирует так только на боль и кровь, то командор смотрит так на весь чертов мир вокруг нее. Все это ее веселье — не веселье вовсе. Оно, как вежливость и учтивость самой Камелии, скрывает что-то дикое, жестокое и опасное. И когда оно все же прорывается наружу, Камелия видит это ясно, как никто. Эта жажда действия, это вынужденное притворство, эта сжатая во всем теле пружина, которая распрямляется лишь тогда, когда командору представляется случай освободить ее, сотворив очередное дурацкое чудо… Но таких случаев мало: дни скучны, ночи одиноки, а крестовый поход — будем честны, такая рутина. Но иногда, в пылу битвы ловя взгляд командора, полный наслаждения и торжества, она думает, что возможно видит кого-то, кто ее понимает. — Не слишком, — поджав губы, говорит Камелия. — Я делаю это не для удовольствия… История о Мирейе, духе, знающем секрет исцеления земли Саркориса от Мировой Язвы, готова давно. Она обдумана, вычищена и заточена, как рапира, у которой всего один шанс поразить цель. Кровавый ритуал возвращает духу разум, и ему нужна чистая кровь крестоносцев, а не поганая дрянь, текущая по жилам демонов… Это может сработать, почему нет? Командор хочет закрыть Язву, иначе зачем она так отчаянно цепляется за свое место, скрывая от прочих вспышки настоящего, подлинного безумия? Язва убивает ее, расширяя рану в груди, стоит ей лишь прикоснуться к собственной силе. Так почему бы не избавиться от этой грязной канавы в Бездну? Сайдири не сдерживала бы себя, не будь ей это действительно необходимо. — Есть только одна проблема, — подходя ближе и вдыхая запах крови совсем также, как Камелия, говорит командор, — это мои солдаты. Камелия опускает глаза. Тело крестоносца остывает: его сердце теперь лишь кусок склизкого мяса, в нем больше нет жизни, кровь залила раны и вытекла на пол, лицо застыло восковой маской, глаза закатились под веки. Чертова сука испортила такой чудесный ужин и все не прекратит трепаться… — Ты посылаешь их на смерть сотнями и не можешь выделить парочку в месяц для моего… — Камелия все еще не улыбается, хотя это становится все труднее, — проекта? Мы поможем тебе закрыть Мировую Язву, Мирейя и я. Разве это не стоит жертв? Сайдири улыбается, обнажив ряд ровных зубов, черные глаза блестят, затхлый воздух подвала потрескивает от напряжения. Идиоты думают, у командора есть какой-то план, раз у нее все получается. Камелия видит, как ее сносит волнами жгучее желание освободиться и ничего за ним. Оно как игла в мозгу, как росчерк плети на спине, неотступно, больно и горячо! О, она так хорошо его знает! — О, прекраснейшая из пустынных цветов… — тянет командор и в этом комплименте нет ни капли восточного подобострастия. — Мировая Язва — самое интересное, что происходило с этой землей за последние века, — улыбка становится шире, но больше не внушает расположения, голос превращается в свист гюрзы, — единственное, что меня удручает — ее… однообразие. Камелия отскакивает в сторону и обнажает оружие. Это известие не из тех, что должно выйти на поверхность! И такое доверие означает лишь одно… — Хочешь забрать мою жизнь? — шипит она в ответ и тоже обнажает зубы, рапира длиннее кинжалов и это стоит использовать. — Попробуй! — Я почему-то уверена, что мне повезет. Схватки бывают долгими только в тренировочных залах, на поле боя все решает первый и единственный удар. Камелия редко промахивается, ей нравится смотреть в глаза своих жертв, секунду назад не подозревавших о скорой гибели, смотреть, как самоуверенность сменяется удивлением, а затем страхом. Но кончик рапиры втыкается в одну из монет, укращающих платок командора, оружие сгибается и отскакивает. И вместо того, чтобы разозлиться, Камелия смеется счастливо и зло. Больше не нужно скрываться, нет причины лгать! Здесь и сейчас, раз и до последнего вздоха она станет той, кто она есть. Пусть ей пришлось жить во лжи, но она умрет собой! — Ты думаешь, никто не видит? — легко вскакивая на стол, говорит она, направляя рапиру на командора. — Твое безумие сочится из ушей! Как долго эти люди позволят тебе командовать после того, как поймут, что творится в твоей голове? — Таких, как ты, больше нет, — пнув стол и заставив Камелию потерять равновесие, Сайдири бросается к ней и едва успевает остановить лезвие рапиры у самого своего носа, зажав меж двумя изогнутыми кинжалами и отведя в сторону. Вот как! Это личное. Бездна взывает к бездне, птицы одного полета сбиваются в стаи… Не только Камелия смотрела и видела истину, Сайдири тоже смотрела и видела, что она видит. И она не может позволить, чтобы кто-нибудь раскрыл ее маленький безумный секрет. Сколько бы Камелия не клялась, что будет молчать, есть только один способ быть наверняка уверенной в этом… Камелия с силой дергает рапиру на себя и соскакивает на пол, теперь между ними стол и своими короткими кинжалами командор ее не достанет. Но зато она все еще стоит между Камелией и выходом. Пат. — Не волнуйся, — улыбается командор, — я сделаю все, как ты любишь. — Я предпочитаю мужчин, — фыркает Камелия. — Рыбой меня отымеешь? Сайдири заливается смехом, ее плечи трясутся, руки опускаются. Боги, как просто! Одна тупая шутка и она больше не боец… Одной рукой опершись на стол, другой Камелия делает выпад, пронзая командора чуть выше и правее солнечного сплетения. Не лучший удар, но пускай теперь попробует с этой раной подраться. — Боль, — глядя на расширившиеся черные глаза и приоткрытые губы, выдыхает Камелия, — лучше, чем секс. И, наслаждаясь этим зрелищем, она надавливает на рапиру еще, та прорывает яркие ткани и лезвие выходит с другой стороны, так плавно, так сладко. Пусть она пронзила не сердце, но все равно так чертовски хорошо… Удар справа под самой челюстью заставляет вздрогнуть от неожиданности. Камелия забылась и подошла слишком близко. Боль заполняет сознание через пару мгновений, когда кровь потоком льется на одежду и разорванные связки отказываются выдать даже крик. Соскользнув с лезвия, Сайдири выбивает рапиру из ослабевших рук и лечит свою рану заклинанием, прекрасно понимая, что с разорванным горлом Камелия того же сделать не сможет. — Не знаю, понимаешь ли ты, что это значит, — она обходит препятствие, разворачивает к себе отчаянно хрипящую противницу и прижимает ее к столешнице, кровь впитывается в яркую ткань, — но мне действительно жаль. Проклятье, она не понимает! И никогда не поймет! Разочарование тонет в боли, сознание гаснет, тело падает на пол.

***

Сайдири опускается рядом. Пусть Аневия снаружи померзнет еще немного, пока командор попрощается с единственной женщиной, которая понимает… Понимала. И сделает это так, как она любила. Страсти к убийствам командор не разделяет и не срывается с цепи с торжеством подростка, в очередной раз обманувшего опекунов. У нее другие желания — сотни, тысячи. Но оковы нормальности, цепи приличий и удушливая необходимость быть той, кем ее хотят видеть… О, она так хорошо их знает! Мир так велик, выбор так широк, варианты будущего бесчисленны, а она должна притворяться нормальной до тех пор, пока море вероятностей не вынесет ей под ноги одну. Проклятье, она даже не знает, какую! Но тем интереснее… Кинжал пронзает кожу под ключицей, белую, как лепесток цветка. Ребра хрустят под лезвием, открывая красную плоть. Сердце Камелии делает пару судорожных движений и затихает. Сайдири с почтением вынимает его из груди и делает надрез. Сердца праведников, сердца убийц — все они одинаковы. И если положить сердце доброй девочки по имени Уголек рядом с сердцем Камелии, никто не увидит разницы. Что хорошо, а что дурно решают люди, и их мнение колеблется, как знамя на ветру. Все возможно. И значит ничто не важно. Безумие Камелии солоно на вкус. Оно стекает по подбородку, капает на пол и впитывается в землю. Но оно не делает мир шире, напротив, оно сужает выбор до жестокости и страсти. Она так надеялась найти что-то похожее, но это не то… Слишком мало. Слишком однообразно. Слишком… скучно. *** — Проблема решена? Аневия стоит в тени, серый плащ едва ли спасает от холода, но она держится. Интересно, сколько она простояла бы здесь, не вернись командор обратно? — Проблема в том, что ты отправила меня туда и не сказала, с кем придется иметь дело, — медленно говорит Сайдири и облизывает губы. — К несчастью для тебя, она не решена. Но я скажу тебе, что мы сделаем. Командор оборачивается и ее смуглая кожа кажется серой в неверном свете луны, только глаза лихорадочно блестят. — Я сейчас вернусь в ставку, закажу воз прекрасных белых цветов и напишу проникновенную речь об отважной героине, погибшей от рук грязных культистов. А ты спустишься вниз и соскребешь с пола то, что от нее осталось. И ты никогда, — она подходит ближе и кровь на ее одежде становится отчетливо видна, — никогда не утаишь от меня ничего больше.