Ремарки

Кавех сидит в библиотеке академии, привалившись спиной к книжному шкафу и скрестив ноги, и читает очередной трактат по древней архитектуре, выглядит собранным и спокойным, иногда чему-то хмыкает вслух или раздосадовано хмурится, словно чертежи в его голове не накладываются на записи в книге. «Какое усердие» - думает Аль-Хайтам, проходя мимо со своей кипой учебников и присаживаясь, как любой добропорядочный студент, за большой удобный стол, чтобы точно так же погрузиться в процесс обучения. Вообще-то садиться напротив Кавеха так себе идея, но сам исследователь даршана Хараватат думает об этом слишком поздно. Потому что архитектор отвлекает. Он редко бывает таким спокойным и серьезным, а от того сгорбившаяся над учебниками фигура волей-неволей притягивает к себе внимание. Когда Аль-Хайтам читает одну и ту же строчку уже в пятый раз, но так и не может вникнуть в написанное, он устало потирает лоб и пересаживается на другую сторону стола, поворачиваясь к Кавеху спиной и намеренно заставляя себя работать. …Молодой человек с увесистой книгой в руках в этот момент облегченно выдыхает и возвращается к странице, которую не мог перелистнуть из-за чужого пристального внимания. Трактат по архитектуре идеально прикрывает книгу выше, пряча от окружающих ее обложку и название. Он находит место, где остановился при последнем прочтении и вновь хмурится, потому что сюжет очередного любовного романа поворачивает совсем не туда, куда бы хотелось самому Кавеху. Главная героиня грубит в ответ на чужую помощь, а после понимает, что пылает чувствами в глубине души. «Вот глупая!» - раздосадованно думает Кави, невольно закусывая губу и углубляясь в повествование. Он читает эту историю уже некоторое время, с перерывами на недолгий сон, обед, и занятия в Академии. Таскает ее даже на некоторые из них, пряча под столом от строгого внимания преподавателей, чтобы тайком вновь сопереживать бойкой и влюбленной девушке из Ли Юэ, которая отчаянно сражается с жизненными проблемами и собственными эмоциями. Эх, как же ему порой в жизни не хватает такого. Не проблем, конечно. Всей этой глупой романтики. Но прямолинейность Кавеха распространялась на все, кроме собственных чувств, ему казалось, что те были его самой большой слабостью. Признаться себе, что тебе кто-то нравится, было тяжело, еще тяжелее было бы рассказать об этом самому объекту воздыхания, так что юноша впадал в отчаяние каждый раз, когда Аль-Хайтам прожигал его внимательным взглядом из-под ресниц, а потом отворачивался и занимался своими очень важными аль-хайтамовскими делами. Архитектор не понимал невербальных намеков, он не понимал никаких намеков в принципе, а потому все, что ему оставалось делать – зачитываться любовными романами и временами наблюдать за Аль-Хайтамом, печально про себя вздыхая. - Дриоши Кавех, подойдите на стойку регистрации библиотеки, - позвал его женский голос, и молодой человек, в очередной раз бросив унылый взор сначала на книгу, а потом на прямую осанку Аль-Хайтама, поднялся и, отряхнув одежду, оставил и чтение, и тяжелые думы безответных чувств у книжной полки. Исследователь же, проследивший за плавной походкой архитектора, отложил собственную научную литературу в сторону, и увидел, как переплетная крышка оставленной Кавехом книги неестественно выпирает, словно под ней лежало что-то еще, скрытое под кипой страниц. Его терпение всегда прогибалось в угоду любопытству, а потому, скрипнув стулом по полу и подкравшись к трактату, он вытянул из его середины ту самую романтическую историю, которая в ответ жалко зашелестела страницами, словно стыдясь собственного содержания. Увидь Кавех сейчас эту картину, он явно бы заалел, как пылающий цветок, а потом бы непременно разразился ругательствами – едва ли кому-то нравилось, когда в его личное пространство так беспардонно влезали. Аль-Хайтам ухмыльнулся самому себе. Значит, вот, что так занимало внимание Кавеха последние недели, вот, отчего он то светился ярче солнца, то понуро проходил мимо, ни здороваясь, ни обращая внимания. - Весьма занимательно, - на грани слышимости прошептал парень после прочтения нескольких страниц, вкладывая одну книгу обратно в другую и присаживаясь на свое место. Конечно, сделать вид активной деятельности ему не составило труда, однако мысленно он уже продумывал в своей голове план. И план этот был настолько смущающим, насколько самого смущения хватало в Аль-Хайтаме, чтобы просто его воплотить. Кавех переодевается в домашнюю одежду, зажигает неяркий свет и наконец-то садится за работу. Из-за своего увлечения он практически опаздывает к нужным срокам сдачи, а потому ощущает, что поспит он разве что тогда, когда солнце три раза опустится за горизонт. Работы остается непочатый край, даже когда спустя два часа готова некоторая ее часть. Архитектор устало трет глаза и потягивает спину, которая давно уже затекла, а потом слышит нечто, большее похожее на слуховые галлюцинации. - Дунтан. Медленно, тихо, душевно! – провозглашает голос на улице, очень похожий на голос Аль-Хайтама. В попытках встать со стула и подойти ближе к балкону Кавех падает, цепляясь о собственные скрученные холсты, и еще некоторое время трет поясницу. Голос тем временем продолжает декламировать подозрительно знакомые строки. - Последуем за ветром вместе да хоть на край света! – говорит человек, и когда Кави наконец-то поднимается с пола и доходит до зашторенного прохода, Аль-Хайтам уже без оглядки на внутреннее смущение читает заключительные строки, - Ложится свет луны на нежные цветы, склоняют они головы, как мы, давая обещание! Кавех чувствует, как румянец окрашивает жаром его щеки, а потом переползает на шею и уши. Аль-Хайтам зачитывает ему «Жемчужную нить», держа в одной руке ту самую книгу, а в другой – букет свежих падисар. Выглядят они так, словно сорваны из большой академической оранжереи, но Кави совершенно не против. Единственное, на что его хватает – - Ремарки… Ремарки не читаются вслух!