Парадокс Лилит

      Библиотека царства снов занимала семь этажей, содержала книги на всех существовавших письменных языках и могла свести с ума любого педанта своей системой каталогизации. Да что там, Люсьен сама порой в ней путалась!       Как устроены библиотеки Яви: они все подчинены прагматической цели. Есть библиотеки исторической, или иностранной литературы, библиотеки по искусству… ты точно не станешь искать в чертежах двигателей эротическую литературу или тантрические трактаты.       Эти принципы не работали в царстве снов. В нем, как в античной Греции или священных водах Нила, водилось всякое. И что хуже, это всякое постоянно перестраивалось.       Во-первых, здесь имелся отдел документалистики, где самописцы дотошно запечатлевали и классифицировали, кому что в мире Яви снится.       Во-вторых, отдел научной литературы постоянно ссорился с историками науки. Знания последние триста лет устаревали катастрофически быстро. И смысл тогда держать книги, если в них содержатся заведомо неверные сведения, только тома места занимают? Да нас скоро из дворца выживут!       Точку в войне отделов поставил Владыка.       — Пусть стоят. Благодаря им видно, какой путь прошли люди.       Владыка вообще отличался редкой бережливостью и, если ему что-то нравилось, он тут же тащил это домой. Например, потолок одного из залов искусства был бережно перенесенной копией быков из пещеры Альтамира. Как-то младший брат Владыки попытался докопаться до примитивной первобытной техники и отсутствия эмоций.       — Как это скучно! Сплошная ритуалистика, ужасный примитив!       — А мне нравится, — сказал Владыка так, что ему никто не посмел возразить.       Подлинной его гордостью был отдел художественной литературы. В число задач Люсьен входил отбор книг сюда. Владыка очень любил читать, а благодаря бывшей супруге, да продлятся дни ее в благости, может, они когда-нибудь и помирятся, развил в себе вкус и понимание сути литературного процесса. Все царство снов знало: если их господин ушел читать, то под стенами замка могла орать хоть сама Люцифер. До тех пор пока Владыка не дочитает понравившуюся книгу, не посмотрит черновики и не сравнит с записями отдела документалистики — надо же знать, из какого сора выросли шедевры и цветы — его никто не смел тронуть.       Нет, разумеется, бывали в библиотеке места откровенно скучные, не сказать гиблые, похожие на болота. Весь восемнадцатый век с культом одновременно разума и распутства производил впечатление тяжкое. Сочинения маркиза де Сада Владыка стояли окованные цепями и на самой дальней полке. «До крайности унылая порнуха, — сказал про них Владыка, — боюсь представить, что у этого француза с головой».       Из всего сонма писателей той эпохи он признавал разве что Шодерло де Лакло, и то с формулировкой: «Вас всех надо повесить, и автора в первую очередь».       Зато в нынешнем девятнадцатом веке было из чего выбрать.       Романтиков и их бурные страсти в клочья Владыка не жаловал, хоть и признавал достижения. «Уйду без шапки в ночь холодную», — значилось на собрании сочинений Байрона. Владыке этот скандалист и любитель спать по обе стороны кровати казался до безобразия похожим на собственного младшего брата, но зато его дочь… Леди Аду здесь принимали, Владыка долго и с удовольствием беседовал с ней и находил программирование невероятно остроумной затеей, сходной с конструированием снов и кошмаров. «Миледи, извольте проследовать к разностной машине».        Когда она умерла в несчастные тридцать шесть, Владыка ужасно расстроился. Он всегда расстраивался, когда выдающиеся или талантливые люди уходили до срока, не успев исполнить главного дела своей жизни.       Но вот символистов и духовидцев Владыка, хотя и с оговорками, но уважал за попытку осмыслить непознаваемое на понятным людям языке.       Ещё Владыка с большой теплотой относился к одному венскому психиатру, хотя и признался в минуту откровенности, что добрейшего доктора Зигги хочется стукнуть за ограниченность и косность.       — Отчего не стукнете? — спросила она Владыку.       — Превышение должностных полномочий. А кроме того… будет большой неблагодарностью бить того, кто начал лечить людей от страха перед грехом и желания безупречности. Пусть работает, Люсьен. Пройдет сто лет, стоящее останется, наносное — опровергнут его же ученики. Его задача — построить дом. Отделывать и доводить его до ума будут другие люди.       — То есть, вы хотите сказать…       — Пока ты бегаешь от собственных желаний и пытаешься быть хорошим за чужой счёт, Люсьен, тобой владеет Страсть. Но как только ты понимаешь ее природу и суть того, что тебе не хватает, ты обретаешь власть над своей жизнью. А мой уважаемый братец остаётся с носом.       Люсьен вздохнула. Ее Владыка отличался большим терпением и великодушием, но смерти единственного и любимого сына брату и его служительницам — обезумевшим от вожделения менадам и вакханкам — так и не простил. Тысячелетиями между ними шла холодная беспощадная и необъявленная война, какая только может быть между Умеренностью и Дьяволом, спасибо Мари Ленорман, с которой Люсьен дружила, за исчерпывающее определение.       Владыка искренне полагал, что любая страсть — это проявление изначально животной человеческой натуры. А животное должно знать свое место, помнить, что оно последнее в иерархии и слушаться хозяина, а не отравлять ему жизнь. Люсьен пыталась объяснить, но…       Но попробуй переубедить платоновский эйдос с развитым самосознанием, для которого человеческое тело — не самая удобная одежда, а биохимия — какая, к чёрту, биохимия? В конце концов, чудо уже то, что Владыка отрастил развитую личность, а не свел себя к поддержанию голой функции мироздания.       Вчера Люсьен закончила каталогизировать новинки, а уже сегодня Владыка пришел, заполнил формуляр и повесил над своим столом табличку «Не беспокоить». Люсьен и не собиралась, но на третий час ей стало любопытно, что же так увлекло ее господина. От «Оливера Твиста» он плевался, а после «Холодного дома» весьма ядовито спросил, был ли этот чудовищный, занудный, добродетельный ханжа хоть раз в своей жизни счастлив?       Сегодня, Люсьен это ясно видела, Владыке книга очень нравилась. Глаза блестели живым интересом, щеки разрумянились, на губах играла улыбка. Так всегда случалось, когда он беседовал с очень умными, прекрасно знающими свое дело люди, которые не лезли за словом в карман. Наконец он перевернул последнюю страницу, улыбнулся и сказал:       — До чего хорош этот ирландец! Превосходное и в высшей степени моральное произведение, Люсьен, ума не приложу, за что на беднягу автора ополчились критики. Можно подумать, их заставили читать полное собрание сочинений Дидро и эту мерзость, «Монахиню»!       Речь, вероятно, шла о прошлогоднем романа Оскара Уайльда. В Яви, насколько могла судить Люсьен, книга наделала немало шума, о ней спорили с пеной у рта и приписывали автору все возможные смертные грехи. Тот лишь высокомерно отшучивался и носил зелёную гвоздику в петлице, чем раздражал людей благопристойных.       Люсьен ожидала, что Владыка по своему обыкновению обсмеет чужую страсть к упадничеству и разложению. Она совсем забыла, что ее государь умел отличать подлинный талант от дутой позы и самовлюбленности. И многое прощал тем, кто действительно умел и любил работать.       И все же она предпочла ответить дежурной фразой:       — Люди часто вчитывают в романы свое.       — И, верно, не понимают, если автор не разжевал все до кашицы и в рот не положил. Мне казалось, они прошли это все в прошлом веке.       — Культ благопристойности, Владыка.       — И неспособности понять прочитанное. Они приписывают безнравственность бедняге автору, в то время как в этом тексте нет ничего, кроме честного и дрессированного вожделения.       — Вы о чём?       — О первопричинах и следствиях, — Владыка поднялся со своего места, в глазах его горел огонь нетерпения. — Мне любопытно, неужели господа газетчики не видят, до какой степени главный герой тщеславен и пуст? Это же просто зеркало.       — Свой порок в отражении часто бывает невыносим.       — Я знаю. И знаю, что за человек его автор. Рано или поздно этот павлин плохо кончит. Бедная его жена и несчастные дети.       — Человек не виноват, что таким родился.       — Конечно, не виноват! Виноватым можно быть лишь за то, — Владыка принялся размышлять вслух, — что ты сам сделал или лично выбрал. Но если тебя всю жизнь заставляют притворяться, лгать и быть не собой, и ты лжешь из страха наказания… На самом деле, Люсьен, эта книжка — добротная история болезни, и под всеми этими словесными кружевами, ты меня прости, скрывается старое доброе желание быть взятым и соблазнённым.       Ох. Люсьен порадовалась, что не умеет краснеть. Как существо предельно честное, Владыка с трудом понимал человеческие условности. В Грёзе, в отличие от Яви, не было необходимости казаться лучше, чем ты есть и лгать. К любовной тоске и несбывшимся мечтам здесь относились как к данности или плохой погоде.       Ты страдаешь — ну так отстрадай, никто не требует от тебя становиться радостным и беспроблемным котиком. Хочешь утешения — вот тебе любовный сон, но не слишком увлекайтесь оба, тебе ещё жить, а ему или ей — работать. Хочешь понять первопричину — иди по дороге кошмаров, учись, смотри в себя и ничего не бойся, только не своди свою жизнь к этой занозе. А осмысленная и разобранная на части, разъятая до корня, заноза уже никого не пленяет и сидит тихо.       Владыка Грёзы знал все об утешении и доброте, но доброта его, Люсьен это знала по себе, была слегка нечеловеческая.       — Вы хотите…       — Пока я лишь думаю. Но мне кажется остроумным взять основу от любовной грёзы и слегка довести ее до ума… А не взглянуть ли нам на этого «богоподобного Бози»?       — Они же встретились позже.       — А это совершенно ничего не значит. Мне надо понять, что этого человека прельщает.       На причале у вод сновидений сегодня было невероятно тихо. На воде проступила ярко освещённая зала, где полноватый, щегольски одетый человек очаровывал публику и изредка смотрел на высокого, похожего на античного красавца молодого человека. Красавец милостиво принимал чужое восхищение, а его словно высеченное лучшим скульптором лицо портило лишь выученное высокомерие.       — Дурной человек, — Владыка не скрывал разочарования, — впрочем, как основа годится.       — Вы собираетесь…       — Создать хороший кошмар. Наше конструкторское бюро засиделось. Джессами, — на рукав Владыки взлетел ворон, — растолкай господ инженеров.       Птица с карканьем улетела, а Люсьен промолчала.       — Ты не спрашиваешь, зачем?       — Ну, я же знаю ответ. Вы хотите, чтобы их подсознание не застревало на нежелании получить невозможное, а лучше выносило мусор.       — Ты хорошо меня понимаешь, Люсьен. Не находишь, что у нас стало жарковато?       В последние пару лет в царстве снов и впрямь стало… жарковато.       — Люди слишком сильно ненавидят себя.       — И свои желания, верно. Лучше пусть разбираются с собой в Грёзе, а не тащат собственные затеи живым людям.       Владыка, как всегда, хотел добра. На свой лад, конечно же.       Добро это вышло ему боком.              *       Конструкторское бюро располагалось в западной башне дворца. Здесь трудились опытные инженеры и погибшие до времени писатели-фантасты. При жизни они не могли ни заработать денег, ни добиться признания, но десять лет службы у Владыки гарантировали кому хорошее перерождение, а кому пристойное посмертное бытие. Люсьен любила бывать здесь.       Все эти люди следили за состоянием Грёзы и время от времени чинили посыпавшийся код, латали сновидения, модернизировали кошмары. Последнее считалось особенно опасной и вредной работой. Сотрудников из этого отдела Владыка провожал в дорогу лет через пять.       — Вы работали с чужой Тенью и славно потрудились. Настало время вам идти дальше.       Но здесь же и решались самые интересные задачи. Мало кто задумывается, что видит в своих снах великий инквизитор, или Фернандо Кортес, или наложница китайского императора. Чего они боятся, чего на самом деле хотят, что прячут от других и самих себя.       Нынешний отдел кошмаров почти полностью состоял из людей девятнадцатого века, свято верующих в прогресс, но шарахающихся от платоновского «Пира».       Больше они все шарахались только от собственной бисексуальности.       — А, — старший инженер смены замялся, как святой Антоний перед демоницами, и указал на чертеж в двух проекциях, — а этот кошмар не получится ли слишком чув… это же сплошной аттрактив и агрессия!       — В этом и суть, — сказал очень довольный Владыка, — ему положено быть привлекательным, опасным и снимать ответственность. У кого какие возражения?       — Нас проклянет отдел испытаний! Они нам до сих пор того архидьякона поминают!       — Не вам, а вашим предшественникам. Но в этот раз мы учтем все замечания.       Люсьен трагически вздохнула.       Под «прошлым разом» имелся в виду Клод Фролло: ему полагалось развлекать жаждущих любви буржуазных домохозяек, которым достались негодящие мужья и любовники. Все шло замечательно, пока Владыка не решил чуть поддать католицизма для правдоподобия. В результате архидьякон распоясался и принялся, с одной стороны, соблазнять дам и дев направо и налево, а с другой — проедать им плешь их же греховностью, а смуглых и темноволосых молодых женщин так и вовсе пытался придушить.       Ох уж эта любовь к бесконечному улучшению!       Ох уж этот проклятый перфекционизм!       Владыка такого терпеть, конечно же, не стал, отнес архидьякона на доработку, но в следующие десять лет страдающие от безответной любви девы видели во снах исключительно целомудренные держания за ручку.       Владыке совсем не улыбалось ссориться со старшей сестрой по поводу преждевременных смертей.       И вроде он отлично умел учиться на своих ошибках, но Люсьен терзали плохие предчувствия.       — Ты хочешь что-то сказать, Люсьен?       — Хочу. Владыка, а не получится ли так, что результат не придется вам по душе?       — Никто не знает. Но в Грёзе, в отличие от Яви, Люсьен, нет такой ошибки, которую нельзя было исправить. Как и нет такого кошмара, которого я не смог бы призвать к порядку и переписать. Господа, у вас неделю на сбор возможных сценариев.       — Мы вообще-то любим женщин…       — А кто их не любит? Господа, вы инженеры и статистики. Вам всего-то надо отсмотреть несколько сот тысяч снов на общие паттерны. Не надо стесняться.       — Если честно… Владыка, вы же однажды манипулятор с функцией сочувствия изобретете.       — Да. И назову Люцифером. Господа, это же просто кошмар! Писать летящего дракона было в сто раз сложнее.       — Ну… зато дракон получился отличный.       Да, только разнес с перепугу три башни и орал, бедный, будто его толпа рыцарей живьём резала.       Люсьен ушла к себе. Для таких случаев под столом у нее лежала фляга с коньяком — подарком Авеля.       Поначалу все шло отлично. Код писался, люди спали, сны и кошмары работали, отдел разработки не жужжал, и даже прототипирование удалось на славу. Только Владыка остался недоволен.       — Какой-то он слишком приторный. И пошлый. Надо бы долить тьмы.       — Владыка, а это не слишком…       Люсьен не знала, что сказать. Новорожденный кошмар, конечно, походил на все мокрые сны сластолюбцев древности, но…       Даже сейчас, на стадии первичного бульона, он был до ужаса, до отвращения и неприятия живой.       Владыку это ничуть не смущало.       — Хорошая Тень — это зеркало и граница, Люсьен. Это черта, которую никто не должен переходить, последний рубеж и способ увидеть себя. Здесь нет и не может быть полумер. Наш юноша многообещающ. К слову, о зеркалах. Я не дам ему глаз, обойдется зубами.       Люсьен знала почему. По договору с Творцом, создания Владыки должны отличаться от людей и содержать в себе серьезный изъян. Архидьякон, например, отличался огромным языком, и не то чтобы это мешало его популярности у дам, скорее, наоборот…       Черты лица у новорожденного кошмара вышли выразительные и красивые, фигура — так и вовсе загляденье. Увидев, что он сильнее, чем изначально закладывали, Владыка пожаловал ему второй изъян — белые волосы.       Наконец испытания завершились, и новое творение Владыки пробудилось.       — Кто я? — спросил он приятным голосом и открыл зияющие зубами глазницы. Владыка помог ему подняться.       — Ты мой подданный и кошмар.       — Чей кошмар?       Улыбка у этого… порождения вышла до безобразия похожей на создательскую. Это не понравилось Люсьен ещё больше. Кошмару не полагалось обладать настолько качественной мимикрией и зеркальными нейронами. Для своего блага не полагалось же.       — Людей, которые будут тебя видеть.       — А если я не хочу стать кошмаром?       Ещё и свободная воля. Что выпустил в мир Владыка?!       Неужели его ничему не научила история Лилит, даром, что ее создал Творец?!       Любое живое существо стремится к свободе.       Любое живое существо, которое не может получить свободу, восстаёт против своего создателя и творит зло.       Владыку же такое своеволие скорее забавляло.       — Это важная работа. Для неё тебя и создали.       — Понятно. — Кошмар опустил голову. — Есть ли у меня имя?       — Конечно. Тебя зовут Коринфянин.       То есть распутник, сладострастник, тот, кто предпочитает мужчин. Спасибо, что не Либертен, у Владыки для этого было слишком хорошее чувство юмора и вкуса.       — А вы?       — А я создал тебя.       Люсьен предпочла уйти. Почему-то ей хотелось орать в голос.       Владыка, конечно, был в своем праве. И Владыка хотел добра и порядка.       Но не прыгнул ли он выше головы?       Ровно через два дня в ее библиотеку пришел Коринфянин.       Все такой же до отвращения телесный, живой и похожий не то на Антиноя, не то на Альфреда Дугласа.       — Новичок?       — Да, — теперь он с лёгкостью зеркалил мимику Люсьен, — вот, пришел записаться и завести читательский билет. Мне сказали, что ты знаешь все. Где можно прочитать о влечении к мужчинам?       — Дай подумать. Начни с китайцев и античных авторов. Но имей в виду, что греки любили совсем юных мальчиков, а у китайцев каждый второй герой дотрахивается до смерти. Конфуцианцы.       — Это скучно. Что вообще плохого в том, что мужчина вожделеет другого мужчину? Владыка, знаешь ли, очень хорош и выглядит загадочно. Его из наших хоть кто-нибудь пробовал поцеловать? А раздеть?       Люсьен закашлялась! Ну и прыть!       — Это — Владыка.       — Ты ужасно скучная. Даже кошка может смотреть на короля. А когда король прекрасен и молчалив…       Нет, Люсьен честно отвечала. Про иерархию, власть, религию, про запретное, про то, что людям нужно бесконечное мясо для войны, про трусость, про то, у Владыки все в мозг, и больше всего ему нравятся те, кто может с твердым основанием и без страха сказать ему нет, что он неравнодушен к красивым, умным и дерзким женщинам, черт его побери!       Слушал ли ее Коринфянин? Ровно в половину уха.       В оставшееся время он мечтательно щурил те пасти, что заменяли ему глаза.       — Что, совсем никто не пробовал?       — Уймись!       — Я не могу. Я кошмар.       И как любому кошмару, Коринфянину полагалось пробовать чужие границы на зуб.       — Бери книги, — Люсьен вручила ему стопку фолиантов и оформленный читательский билет, — и проваливай.       Следовало отдать Коринфянину должное: учился он поразительно быстро, а в мастерстве соблазнения несчастных, застегнутых на все пуговицы нервных викторианских мужчин недалеко упал от младшего брата Владыки. Он мог очаровать кого угодно, а больше всего на свете ему нравилось пугать.       — Они все так любят быть взятыми и завоеванными! Я просто не в силах им отказать, да и себе тоже! Вы бы знали, как любят страдания и мучения добрые католики! — бахвалился он на зимнее солнцестояние в кругу коллег: клоуна из детских страшных снов, убитого на дуэли жениха и сожранного рыбами моряка.       Ему радостно хлопали. Казалось, Коринфянин вписался в общество, он наслаждался происходящим, любовался собой и выкинул из головы все завиральные идеи.       Все изменилось через три с лишним года. Дождливой октябрьской ночью, когда он явился во сне американскому серийному убийце. И в этом сне…. В этом сне что-то пошло не так.       Весёлый соблазнитель и распутник исчез, как утренняя роса под лучами солнца. Коринфянин изменился, изменился непоправимо, как меняется человек после тяжёлого опыта.       Изменился так, как не положено ни сну, ни кошмару.       Он стал всех задирать и давить на самые больные места.       Это не укрылось от Владыки.       — Что ты вытворяешь?       — Всего лишь то, для чего был создан! Вы ведь сами создали меня… таким!       — Каким «таким»?       — Соблазнительным. Распутным. Способным расшевелить и каменную статую. Не могущим и не желающим отказать.       — Это так. Но не забывай свое место.       — Мое место? — Корнфянин страшно вспылил. —А меня вы спросили, каково мне каждую ночь кувыркаться в постели с лгунами и лицемерами, с теми, кому их жёны и любовники — куски мяса? Вы меня спросили, хочу ли я быть бревном или гимнастическим козлом, хочу ли я, чтобы в меня сбрасывали собственный стыд и тьму! У меня, Владыка, в избытке своей!       Владыка не изменился в лице.       — Верно ли я понял, что ты жаждешь уважения и любви, как человек?       Коринфянин вздернул подбородок.       — Кто же не хочет любви, а не одного лишь грубого вожделения?       — Тебе не положено. Смирись.       Надо было сказать ему другие слова, надо было ободрить, но Владыка, вероятно, посчитал это излишним.       Коринфянин с тех пор сделался невыносим.       — Неужели я всего лишь потаскуха? Неужели я гожусь на то, чтобы меня использовать и вышвырнуть?       Право слово, Владыка вложил слишком много человеческих и собственных страстей, всего того, что мешало ему править, и которые он остро не любил в себе.       Тень обрела плоть, кровь и подобие собственной свободной воли. Ожидаемо, она захотела крови.       — Ты не человек, какой с тебя спрос?       Страдал, к слову, Коринфянин, очень красиво и выверено, как опытный актер в театре.       — Какой спрос? У похотливого кюре из Камаре, который трахает алтарных мальчиков, больше человеческих прав, чем у меня! А любитель опиума из Китая так и вовсе венец творения! Это так смешно, Люсьен!       — Говори тише. Иначе нарвешься на неприятности.       — Какие, например?!       — Редактуру. Послушай, у тебя был дерьмовый опыт. Но сны, в отличие от людей, умеют выкидывать прошлое из головы.       — А потом все по новой? Мне опять оказываться… как же писали эти лицемеры? В роли познаваемого объекта? В роли роковой красотки, загадочной дамы?!       — Ни одна женщина не загадка для самой себя.       — Конечно! Всю эту чушь выдумали мужчины, которые хотят размножаться и трахать молоденьких мальчиков для удовольствия! Знаешь, в Афганистане, где все нищие, есть один отвратительный обычай бача-бази. Родители продают свое дитя богачу, а тот делает всё, что ему вздумается. А думается ему редкая дрянь!       Превосходная попытка проманипулировать и вызвать сочувствие, ничего не скажешь. И у кого только понахватался?       — Тебя никто не насиловал. И никто не принуждал. Твои кюре, министры и прочие на тебя сами вешались. Ты, в конце концов, кошмар! Не морочь себе голову человеческими моральными нормами!       — Ты не понимаешь. Но да, ты же человек. У тебя свое лицо, Люсьен. А меня написали из античного красавчика и посредственного мудака! Мне не дали выбора, вот что меня убивает! А наш Владыка ведёт себя как тиран и самодовольный ублюдок. Ничего, что мы живые, и нам тоже больно?!       — Хорошо. Твои действия.       Коринфянин смешался.       — Мне нечего сказать тебе, Люсьен.       — А мне есть чего. Слезь с жертвенника. И посмотри на тех, кому реально плохо. Не то действительно нарвешься на редактуру.       Больше Люсьен не сказала ему ничего. Она вернулась к своим книгам и каталогам, отбирала новые тома и реставрировала старые.       Коринфянин как будто покорился своей судьбе и весьма преуспел в соблазнения рослых английских моряков.       Умерла коронованная ханжа Виктория, в безвестности и позоре умер Оскар Уайльд. Его богоподобный Бози жил припеваючи, и теперь выставлялся самым пострадавшим. Мир замер в предчувствии большой беды, как перед извержением вулкана. И вулкан таки рванул в девятьсот четырнадцатом году, и пришло царство кошмаров.       Даже не так: Явь стала страшнее любого кошмара.       Все эти ребята честно выполняли свою работу, а потом шли окапывать сад Владыки и мрачно рассказывали друг другу байки про оторванные ноги и отравленных газом солдат.       Однажды клоун-убийца, выпив для храбрости хорошего ирландского виски, протащенного из Яви же, поведал, что видел совершеннейшую жуть.       — Меня извиняет лишь то, что я был пьян, Люсьен. Одно дело пугать детей во сне, и совсем другое, я тебе скажу, помогать копать братскую могилу для сирот, убитых бомбами. Ну и нажрался же я потом!       — Это ужасно.       — Есть вещи ужаснее. Представь себе, я видел, как наш весельчак Коринфянин выел глаза французскому солдату. И порезал его так, будто пытался поиметь!       Люсьен порадовалась, что сидит.       — Этого не может быть!       — Ещё как может. Я сам не поверил своим глазам, а это отморозь мало того, что трахалась у стены, так ещё и выкинула такое! Я помню, ты нашего брата-кошмара не любишь, мы постоянно интригуем, но это же совсем!       — Хорошо, что ты это понимаешь. Я не слушаю сплетен.       Клоун бросил на стол кожаную сумку.       — Я принес доказательства.       Внутри лежала облепленная мухами голова французского солдата, а окончательно ее добила застывшая карминовая помада на полных губах. И пустые глазницы.       Внизу кто-то пришпилил записку. «Дай мне поцеловать твои уста».       Продышавшись, Люсьен отправилась докладывать Владыке. Тот рассердился и потянулся за своим шлемом.       — Возьми выходной.       — Я в порядке!       — Не думаю. — Владыка подобрался, сделавшись похожим на птицу. — Я совершил ошибку. Я отпустил Коринфянину слишком много свободной воли. От этого он сделался несчастен, забыл свое предназначение и пошел убивать. Он так и не понял, что не станет человеком. Что же… я ошибся — мне и исправлять. Я скоро вернусь, Люсьен.       Владыка судил просто: ты ошибаешься — ты и берешь на себя ответственность, исправляешь последствия и прикладываешь усилия, чтобы такого больше не повторялось.       Он недооценил Коринфянина.       Или слишком любил запретную для него Явь.       Это-то все и погубило. Назад Владыка вернулся лишь через сто лет, почерневшим от отчаяния и злости изнутри. Без шлема, без песка, без рубина.       Грёза лежала в руинах.       Люсьен приложила все усилия, чтобы эта земля выжила и продержалась, но что она могла сделать со сбежавшими фантазиями, грёзами, снами и кошмарами?       Впрочем, не все сбежали просто так.       Отдел разработчиков, конечно, ушел в полном составе, но слал приветы сначала из настолок, затем из мыльных опер, сериалов, а под конец и компьютерных игр.       Назад они тоже просились все коллективно, и Владыка, конечно, их принял.       Ещё бы он не принял после Варкрафта, Сайлент-Хилла, Final Fantasy, «Шести воюющих царств», «Эры Дракона» и «Героев Меча и Магии».       То есть сначала всему отделу, конечно, чуть не вымыли голову, а затем остыли, выдохнули, ознакомились с документацией по проектам и всем присудили по ордену и ящику ирландского виски. Владыка при всей своей злопамятности, умел прощать и ценил справедливость, хотя «Героев», особенно третьих, сразу причислил к тяжелому дурману.       — Вы отлично поработали, — сказал он на награждении, — есть у вас что-нибудь тупое и примитивное, где надо просто отрывать головы, а не заниматься этой чертовой политикой?       — «Сириус Сэм»?       — Еще примитивнее! И чем кровавее — тем лучше.       — Ну, мы, конечно, можем написать средневековую охоту на ведьм или салемский процесс, но мы опять породим драму, психологию, и японский хэппи-энд! Простите, Владыка!       — За что мне вас прощать? Возвращайтесь на свои рабочие места.       После награждения Люсьен притащила ему результаты переписи. Из всех обитателей обратно не вернулись лишь трое, и Коринфянин среди них.       — Вы не будете его искать?       — Зачем? Он сам меня найдет.       В зале как будто запахло грозой.       — Мне казалось, Коринфянин хочет свободы.       — И это тоже. Знаешь, Люсьен, охранники, которые сторожили меня, время от времени смотрели сериалы. Большая часть из них была невыносимо скучной. Но кое-что я запомнил и выводы сделал.       — И какие же… выводы?       — Люди сами отлично создают кошмары. То был сериал о серийных убийцах. Несмотря на очевидные сюжетные костыли, я узнал много нового… Очень часто убийца, не в силах удержать себя, наносит своей жертве удары ножом. Это своего рода замещающее изнасилование, способ почувствовать хоть что-то и утвердить свою власть. Вот удочка. Вот наживка. Вот невозможность получить желаемое.       Лишь в этот миг до Люсьен дошло, до какой степени ее Владыка не человек.       Ей стало холодно посреди теплого дня.       — Я тебя напугал?       — Да.       Вздох — и Владыка уже полностью владел собой.       — Тебе нечего боятся. У меня были сотни тысяч лет, чтобы научиться быть с людьми и отрастить себе, — из серо-голубых глаз Владыки на нее глянула чернющая бездна, — подобие человеческой личности. Интерфейс, конечно, пострадал, но я справлюсь. В конце концов, бывали в моей жизни вещи пострашнее, чем сидение в аквариуме с голой задницей и плохие сериалы.       Владыка шутил, шутил колко и безжалостно к себе, но все равно Люсьен слышала горечь в его словах.       — Что вы хотите сделать?       — Привести в порядок собственное царство и вернуть власть над своей жизнью. А ещё, — добавил Владыка мечтательно, — оторвать одну красивую, но безнадежно пустую голову, которая мне все это устроила. Хорошо. Две пустые головы, но один из них все ещё мой брат. Пусть только даст повод!       Усмешка у Владыки сделалось такой просветленно-кровожадной, как у инквизитора, который, наконец, добрался до настоящей ведьмы, а не до деревенской повивальной бабки.       Или как у маньяка-убийцы. Очень изобретательного маньяка-убийцы.       Кажется, у Коринфянина и брата Владыки начались проблемы пострашнее чумы, войны, полиции нравов, поправки Лебушера и ФБР.       Только они пока об этом не знали.