Any death is ugly

       — Рик? Р-рик?! Черт, дедушка Рик! — Хрупкий мальчишка вертелся как бес перед заутреней. Мужчина лежал перед ним не в самом здоровом виде; лицо Санчеза было в крови, слезах Морти, в какой-то непонятной космической жиже, которую они отчаянно искали уже, как минимум, часа три, но наткнулись на странных чудищ, которым измотанный Смит противостоять не смог. Да, это определенно его вина. Он чувствовал ее, ему было так горько от мысли, что он причинил боль Рику. В голове шатена прокручивались всевозможные варианты событий, и с каждой новой мыслью на его медленно бледнеющем и зеленоватом лице проявлялась гримаса ужаса. Вид крови его не пугал, а отвращал. Тошнота от этой картины перекрывалась только лишь волнением за (еще) живого дедушку, рука Морти то и дело гуляла по его лицу и волосам, умоляя сказать хоть-что нибудь, в сознании ли он вообще, слышит ли он?..        — Скажи что мне делать. Б-боже, просто скажи, что мне сделать, чтобы ты выжил! — Писклявый голос срывался на крик. Темно-серые глаза старика закатывались. — Блять, деда, нет!        — Морти, — Низкий и хриплый голос Санчеза на секунду вызвал у Смита легкую улыбку и облегчение на душе. Он был готов сорваться с места прямо сейчас, спасать его любыми способами, рваться в бой голыми руками, тащить этого старого мудака на собственном горбу до самой двери гаража. В его голове пролетело тысячи мыслей, и все они были только о нем. Если Рик умрет, то… — Дай мне умереть не под твои писки и истерики. Б-блять. Ёбань!       Изо рта вырвался протяжный стон, а под худощавым телом распространялась кровавая лужа. Глаза мальчика выражали надежду, вперемешку с ужасом и паникой. Он дрожал, дрожал, отчаянно хватаясь за края халата мужчины, матерясь и пища, как девчонка, рыдая и умоляя, чтобы тот подсказал ему, что делать.        — Я… Я достану аптечку! Я-я… Я не знаю, чем это поможет, поможет ли в-вообще, но я не хочу, чтобы ты умирал! Ты… Ты старый мудак, Р-рик.       Шатен не успел подняться, как сильная ладонь схватилась за макушку и грубо прижала к себе, сжимая кучерявые волосы, то ли от боли, то ли от страха, которые он не показывал. Санчез может быть каким угодно, и Морти знал, что если Рик захочет подохнуть, то сделает это в компании травки, алкоголя или шлюх, но уж точно не обнимаясь с ним, приговаривая, как сильно он его любит, ценит, и вообще, какой же он плохой, что раньше не ценил и не хвалил своего любимого маленького Морти. Мальчик уже и не знал, что лучше.

***

      Вот он сидит за партой. Кучу других ребят залипают в книжки, пока голубоволосый мальчик пристально смотрит на самодельный самолетик из бумаги. Общество не сильно принимало мальчишку, он подвергался прозвищам, таким, как: «Заучка», «Пифагор», «Щекастый», пусть и не был очкастым полным ботаником. Ему было обидно. Ему хотелось быть таким же крутым, как и остальные ребята из класса, у которых много друзей и нравиться девочкам. Пока что он нравился только учителю математики.       Да, юность у него тоже не задалась. Накачанным красавцем он не стал, товарищей у него не прибавилось. Оскорбления с возрастом стали жестче, но и сам Ричард стал сталью. Он так считал, пока не влюбился в рыжеволосую красавицу в коридоре, которая всегда стояла у своего шкафчика, то и дело подкрашиваясь и поправляя прическу. Шанс быть с ней равнялся нулю, а то и уходил в минус. Санчез пережил и это. Знойные прыщи с гормонами.       Наука, так много науки. Только это и заставляло его чувствовать себя живым, нужным. Он был нужен науке. Физика, химия, арифметика. Все это манило куда больше, чем банальная идеология семьи, иррациональные привязанности и социализация. Ричард позабыл о том, что такое бриться, мыться и питаться. Но он ни о чем не жалел, изучая множество математических терминов, углубляясь в физику, экспериментируя с химией. Но парень чувствовал, что что-то не то. Чего-то он все еще не достиг. Отучившись идеально и по сей день являясь лучшим студентом, ему чего-то не хватало. Санчез упускал нечто важное, что было способно изменить его жизнь. Вряд ли к лучшему, но изменить. И от этих рассуждений в его жилах начинала бурлить кровь. Встретив Диану, все же, о бритве он вспомнил.       Ричард Санчез был счастлив. Рядом с любимой красавицей-женой и маленькой принцессой Бет, которая славно рисовала, пела песни с мамой во дворе и просила игрушку в виде раздвижного ножа и у папы, схватывая с рабочего стола все, что только могла приметить. Завтракая с женой за одним столом, он забывал. Проводя день за странными устройствами и починкой машин за деньги, он забывал. Обедая с дочерью, он забывал. Засыпая в одной постели с женой, отворачиваясь, вспоминал.       Мужчина что-то не сделал. Что-то безумно важное, о чем рассуждал еще в молодости. Санчез отчаянно хватался за отрывки воспоминаний, собственные догадки и растерянно, оленьими глазами оглядывался по сторонам, ища того, кто смог бы ему помочь с разгадкой этой головоломки. Но никто не мог понять ни его, ни его сумасшедшие идеи. Даже любящая и заботливая жена. Даже так похожая на него нежная и внимательная подрастающая дочка. Только такой же как он, мелкий и трусливый, тупой и знойный пиздюк смог бы прочувствовать его тонкую душевную организацию, которая со временем начала превращаться в нечто, похожее на душу. Он лишился ее в тот момент, когда встретил смерть лицом к лицу, ощутив ее мощь и безжалостность в полной мере. Ему казалось, что ничего более грустного и отвратительного он не увидит, но ошибся. Плачущий пиздюк был куда страшнее, чем растекающиеся мозги и валяющиеся конечности. Неужели ему суждено умереть здесь? С внуком, прижатым к груди и дыркой в сердце, которая стала просто материальной. Пустоту в его темной, черствой душе закрывал лишь Морти, этот надоедливый нытик, который соображал не лучше, чем китайский компьютер, был поразительно похож на Санчеза. Их разделяло только время, у одного — старческий маразм и мания величия, которая пришла с возрастом, у второго — шило в заднице и непоколебимая любовь к деду. И старик знал, что, если он скончается сейчас, под дрожащим маленьким телом, в душе мальчишки появится такая же глубокая и болезненная пустота. Но вряд ли сейчас у него получится встать.       Ричард прожил жизнь. Ни хорошую и ни плохую. Он просто прожил ее и дотянул до своих ебучих семидесяти лет, застав внучат и совершенно бесполезные современные видеоигры, популяризацию бюрократов и сынчуанский соус.        — Р-рик... Лучше бы умер я! Ты бы взял себе нового Морти!..       Пиздюк опять несет какую-то хрень, но Санчез его уже не слышит. Он слышит нежно зовущую Диану на обед, маленькую хихикающую Бет и миллион, нет, миллиарды тех истошных криков тех, кого он убил за всю свою никчемную молодость. Санчез определенно поплатится за весь выпитый алкоголь, за всю выкуренную травку и все украденные доллары, за всю ту ложь, что он говорил дочери, за все те оскорбления, которыми доводил внука до слез, за все те украдкой брошенные взгляды сожаления, тихо прошептанные извинения и горькие слезы, которые он не переставая лил всю свою жизнь, в полном одиночестве и абсолютной тьме. С включенным светом в комнате.       — З-займись наукой, Морти. И люби своего дедушку, М-морти. Дедушка тебя тоже любит.       Последний всхлип и тонкие мозолистые пальцы проводят по маленькой головке, замирая и расслабляясь. Сердце Смита сжалось от боли и сожаления, в глотке застряла истерика, чувствуя, что чужая грудь в один миг перестала вздыматься и опала.       Мальчик отстранился от замызганной кофты, глядя на застывшее во всем его величии смерти лице. Непролитые слезы застыли в глазницах, а губы сжались тонкой ниточкой, в преддверии самой настоящей бури от ужаса и боли. Тело скрутило так, что трудно было не то что встать, — даже думать было невозможно. Тяжелые прерывистые вздохи вылетали изо рта, бегая глазами по обмякшему мужчине. Смит наклонился к лицу, прикрывая веки дрожащими руками, осторожно, как живого, целуя в уголок губ, подрагивая плечами, слыша за спиной открытие портала, не смея поворачиваться назад…