Когда фиалки заговорят

5 часов до трагедии Комната находится на солнечной стороне, поэтому окна почти всегда зашторены голубоватыми лоскутками ткани, что придают ей забвенности и фантомной уединенности от всего остального мира. Каждый раз находясь тут, Хосок чувствует себя будто в забытье миров, что отделен от реальности. Она дает возможность забыть о всех проблемах, тяготеющих сознание и душу, и успокоиться. Тут пахнет фиалками, которые мама Юнги просто обожает. Она скупает все цветочные магазины, а потом расставляет цветки по загородному дому, чтобы все комнаты пропитались травянисто-землистом шлейфом. Кажется, Мин Исо как-то вычитала, что фиалки приносят семейное счастье, могут вытравить из дома скандалы и неурядицы. Эту забавно-глупую привычку она умудрилась привить и матери Хосока, каждый раз толкуя о позитивном влиянии на сознание домочадцев. Теперь в доме с кожаными коричневыми диванами и странными картинами, развешанными во всех помещениях, также ютятся эти чудные цветы. Еще тут пахнет самим Юнги,что в данный момент копошится в углу, пытаясь что-то отыскать. Он пахнет неописуемо обычно, но есть в этом аромате что-то волшебное, заставляющее влюбляться в него каждый раз с новой силой. — Ты чего ищешь? — Хосока одновременно смешит и забавляет такое зрелище. Худощавый, растрепанный уже в течение нескольких минут что-то пытается отыскать в горе из одежды и каких-то смешных коробочек для подарков. — Найду — расскажу, не мешай. — в Хосока, гордо развалившегося на большой перинной кровати, летит черная мятая футболка с какими-то неясными цветастыми пятнами. — Иди, вон, к маме моей, посплетничай пока. Она готовит клубничный торт и еще что-то такое же калорийное и сладкое. Парень тут же выпутывается из объятий перины, что до последнего пытается затянуть в мягкие пучины, и сладко тянет, переступая с ноги на ногу: — Обожаю твою маму и ее выпечку. — Кто ее не любит, тот просто полный кретин, — непонятно, про что он говорил: то ли про Мин Исо — очень душевную женщину со своими странностями, то ли про ее ужасно калорийные десерты, которые будто бы пленили и заставляли возвращаться в воздушно-голубой домик с фиалками на каждом углу вновь и вновь. — Полностью с тобой согласен, — Хосок останавливается около горы из барахла и самого Мина, сидящего на корточках, и принимает похожую позу, чтобы оказаться на одном с ним уровне. — Но я должен признать, что ты — самое вкусное, что она когда-либо делала, — и ржет так заразительно и искренне, выглядит как начищенный чайник, еще чуть-чуть и начнет блестеть. — Фууу, это противно и пошло, — Юнги в противовес словам довольно улыбается и лезет прямиком в объятия. — Поцелуй меня, противный, а потом топай вниз. И он исполняет просьбу — лезет губами к чужим, а после и вовсе своенравно проникает в чужой рот. Поцелуй выходит игривым и слюнявым. Никто из них не хочет сдаваться, отдавая другому ведущую роль. — Все, вали нахрен отсюда, — Мин отталкивает парня, на что тот лишь смеется — понимает, что победил в схватке. — Ты меня достал. — Хорошо, хорошо, —- Хосок встает, поправляя смявшиеся синие брюки от костюма-двойки. — Удаляюсь. Он поднимает ладони в примирительном жесте, пятясь назад, к кровати, где лежит пиджак. В костюме парень выбивался из общего настроения, будто был чем-то инородным для фантомно-небесного жилища, но Юнги абсолютно плевать, что и куда там не вписывается. Единственное, что его волнует, — как чудесно выглядит его любовь. — Вот и молодчина. Чон считает его своим сакральным миром, островком души, где хранится его сердце. Этот смешной мальчик, который любит ночные клубы, кастомные вещи, ужастики и уютные свитшоты — причина его радости каждый день. Вообще они знакомы с тех самых пор, когда семья Чон приобрела домик по соседству. Рядом с тем самым, что впоследствии стал иссиня-голубым убежищем, где всегда можно привести мысли в порядок. Это было сделано, дабы быть поближе к сыну, который год назад переехал в столицу, снял квартиру-студию на родительские деньги, и поступил в самый престижный вуз Кореи — Сеульский Национальный. Мать Хосока, будучи шибко общительной, на второй день после переезда похромала знакомиться к соседям. Так она встретила Мин Исо — странную женщину с цветами, которая все твердила об их благоприятном влиянии. Новоиспеченное знакомство стало больше походить на давнишнюю дружбу, что смогла пережить апокалипсис, климакс и всех захудалых мужиков. Они и правда подходили друг другу, будто бы сестры-близняшки, которых разлучили в младенчестве, смогли отыскать друг друга. Ходили друг к другу в гости, сплетничали и постоянно готовили что-то до ужаса калорийное. Нана, так звали Госпожу Чон, была по части основных блюд, что одурманивали умы и забивали животы, а мать Юнги — по воздушным тортам и жирным блинам. В итоге, из них получился отличный дуэт. Через недели две, когда Хосок смог отыскать время на поездку к родителям, матери свели своих сыновей, чтобы те подружились. Тогда, несколько долгих лет назад, они и правда подружились. А потом влюбились случайно. Да так, что глаза начинали нервно бегать и улыбка глупая до ушей непроизвольно растягивалась. И поцелуй первый был такой до глупого дурной, пьяный в какой-то из множества кабинок ночного клуба Сеула. И первый секс был такой же — смущающий, после двух бутылок красного сухого, выпитых в два рта. Юнги бы сказал, что да, и дурным его тоже можно было бы назвать. Они виделись нечасто, по большей части виновата была в этом учеба что одного, что второго. Хосок, правда, каким-то неведомым способом часто находил время, чтобы забрать Мина из универа. Юнги постоянно удивлялся такой суперспособности и даже порой завидовал этому. Он ничего толком не понимал в юридическом деле, на котором учился Хосок, но мог предположить, что это невероятно скучно и трудно. Хотя не ему, студенту на факультете менеджмента, судить, что является нудным и неинтересным — каждый убивается по-своему, находя любимое дело. Если честно, то Юнги, как и вся семья Хосока, был ужасно горд тем, что Хосок такой вот — трудолюбивый до ужаса, заботливый в меру и такой живой. Он кажется просто идеальным. Чон — лучшее, что могло произойти в этой скучной до посинения жизни. Он вовсе не один из тех скучных зануд, которых парень боялся как огня. И не из спермотоксикозных имбицилов, которыми мир скоро подавится. Семья у Хосока очень душевная. Именно душевная — это самое четкая характеристика этих людей. Забегая в гости в дом со странными картинами, развешанными по всем комнатам, он обнаруживал себя в гостиной рядом с его родителями и сестрой. Они относились к нему как к собственному сыну. Интересовались самочувствием, накладывали вкусной еды и расспрашивали про все на свете. С ними было легко и непринужденно. Там постоянно играют виниловые пластинки, на которые Джиу, старшая сестра Чона, спускает бешенные деньги, и глупые телешоу. С недавнего времени и до их дома добрался неповторимый аромат фиалок. Мин до сих пор не решил, раздражает ли он его или, наоборот, манит и привлекает. Наверное, все одновременно. Но в чужом (который, кажется, скоро станет как родной) запах чувствуется иначе. То ли это зависит от обитателей, то ли от самого здания, то ли от разной энергетики.

***

Кухня — убежище для тепла и пристанище ароматов. Это не самое большое помещение в доме, но привычный голубой цвет смог заполнить и ее. Женщина, что является тут повелителем, довольно странная, но в этой странности все ее очарованье. Хосок в шутку сравнивает ее с феей-крестной из диснеевской Золушки. Те же обволакивающие голубые цвета, несуразность в движениях и необъяснимая магия, в которую та бесспорно верит. Ещё она гадает на Таро, каждый день смотрит кулинарные шоу и, конечно же, скупает все цветочные магазины. — Аджумма, я пришел по вашу душу, — он смеется и обнимает женщину со спины, на что та легонько бьет его локтем, обтянутым дряблой кожей, по ребрам. — Где мой дурман? — Твой дурман валялся полчаса назад на кровати и сладко похрапывал, пока ты не пришел, —- никто не посвящал стариков в дела любовные, но, кажется, они и сами догадались и восприняли это на удивление равнодушно. — а мои десерты на столе. — Ооо, — Чон поворачивается к упомянутому столу с чисто белой скатертью и облизывается. — Сколько всего Вы наготовили прелестного. — Ага, лопай давай. — Мин Исо знает, что она лучшая в этом деле, но каждый раз нелепо смущается, когда ее обсыпают комплиментами. — Все это наготовила из-за тебя. Из-за того, что ты такой молодец. — Да ладно ф-аам, — Чон во всю трескает маленький кексик с изюмом и малиновой начинкой, поэтому звуки съедаются вместе с быстро бегающими углеводами. — Это обышное дело, ф-сее через это проходят. И снова парень получает скудный удар, но уже по голове: — Закончить самый престижный вуз Кореи — обычное дело? — она уже не на шутку начинает злиться. — Со мной выпустились еще тысячи таких же, — Хосоку чем-то не понравился юзим к кексе, поэтому он с показательном старанием выковыривает его. Те, которые он пропустил и отправил в рот, оказываются выплюнытыми на белую тарелочку с маленькой трещиной с краю. — Зачем ты принижаешь себя и обесцениваешь свои труды, дурень? — Ой, господи, ладно, ладно, — очередной скукоженный кружочек летит точно на тарелочку, но с чего-то приземляется на белоснежной скатерти. — Извините. — Скажи, что ты молодец, дурень. — Я молодец. — Неважно, что и кто сделал. Важно только то, что сделал ты, — Мин Исо теряет терпение и вырывает из худых, суховатых пальцев огрызок в дырках. — Если будешь дальше не видеть своих результатов, то просто скопытишься от своих глупых убеждений и потеряешь стимул идти дальше. Всегда нужно знать цену своему труду. Вон, сколько ты пыхтел, из кожи чуть не вылез, а теперь говоришь, что это ерунда. — Ну не вылез же. — А если бы вылез, то тебя бы в этом мире уже больше ничего и не интересовало. Ходил бы, прихрамывал и ныл психологу о зря потраченных жизненных ресурсах. Мать Юнги была тем, кто хотел, чтобы Земля не видела войн, все были здоровы и счастливы. И эта чудная черта передалась ее сыну. Черта, которая, на самом деле, не давала покоя нормально жить, потому что людской мир полон чертей. Как можно быть ее обладателем, Хосок не понимал. — И вообще, как можно так не по-божески есть? — она смотрит на дырки в кексе с таким напущенной, смешной злостью. — А как это — есть по-божески? — Есть целиком все и не оставлять проплешин, дурак, — ошмёток, который был совсем не похож на те волшебные пышные кексы, что все ещё стояли на тарелки, отправился в мусорку прямиком к шуршащей обертке от чего-то съестного. — Почему какой-то там Бог решает, как мне нужно есть? — Ох, когда-нибудь поймёшь, что он решает за нас куда более дурацкие вещи, чем правильное потребление углеводов. А пока думай, что ты расстраиваешь меня, а не его. — А я вас расстраиваю? — парень все никак не мог определиться, куда ему стоит смотреть. Душевные глаза женщины всегда завораживали и пробирались чуть ли не в сознание, поэтому выбор был сделан в пользу скрукоженных сухофруктов — им было все равно выплюнули их или отправили прямиком в желудок. — А как ты думаешь? Я же пекла для тебя. — Я тысячу раз говорил, что не переношу изюм, — прозвучало это как-то по-детски обиженно. Госпожа Мин уже собиралась что-то ответить (наверняка что-то о плохой памяти у стареющих людей и непонимании этого молодежи), но на кухню ворвался ее взбудораженный сын с маленькой, чуть помявшейся коробочкой, обернутой в подарочную бумагу желтого цвета. — Нашел, — парень дышал отрывисто и постоянно сдувал челку со лба — волосы уже изрядно отросли и постоянно мешали. — Я боялся, что ты уже умотал и не дождался моего подарка. — Ну как я мог? — Хосок может поклясться, что готов смотреть на этого мальчика всю свою жизнь. Такой забавный, милый мальчик забрался прямиком в голову и сердце. — Мог, еще как мог, Знаю я тебя, — у Юнги не получается быть злым и грозным, но он пытается из раза в раз. — На вот, держи. Коробочка кочует из одних рук в другие под добрый смешок Мин Исо, которую так забавляет происходящее. Она не то, чтобы понимала их чувства друг к другу, но не смела ничего говорить против — такова была ее натура. В ее понимании каждый имел право на собственное счастье и выбор, а кто она такая, чтобы пытаться это подстроить под свои взгляды. Да и ее взгляды противоречили вторжению в личные границы других людей. — Эййй, не открывай, не открывай, — Мин, о чем-то вспомнив, выпучивает глаза на почти что сорванную обертку. — С чего это вдруг? — Открой ее вечером, — вопрос благополучно остается без ответа. — А что будет, если я ее сейчас открою? — конечно, Хосок откроет ее вечером, как его и попросили — сделает так, как сказала его любовь. — Я тебя убью, вот что будет, — Чону хочется засмеяться от этой фразы — чем злее Юнги пытался выглядеть, тем забавнее это кажется. Мин был из тех, кто жалел всех кошек, мух и старых бабушек. О каком насилии он тут шутит? Раздается писклявый, уже порядком надоевший звук автосигнализации Рендж Ровера семьи Хосока. Само авто схоже с этой ужасной мелодией — всем надоевшее. Но менять тачку на что-то другое Чон Шин, глава семейства, наотрез отказывается, хотя возможность сменить на более крутую машину есть. Говорит, мол, с ней связаны его лучшие моменты жизни, на что все только закатывают глаза. — Ооо, это за тобой, — Аджумма, до этого показательно делавшая вид, что ее тут нет, трясет Хосока за плечо. — Давайте-ка прощайтесь. — До завтра, — Юнги быстро, чтобы мама не увидела, мажет по губам своими и отстраняется, потому что его пытаются завлечь в долгие, мучительные объятия. — Давай-давай, иди. — Хорошо, — все-таки в этот раз проигрывает в выдуманной ими двоими игре, поэтому отступает, идет к двери, периодически оборачиваясь. — Не открывай до вечера, — орет вдогонку Мин. — Да понял я, понял. Фиалковый дом отпускает, вырывая из фантомной эйфории в реальную жизнь. Тут пахнет по-другому, люди снаружи тоже другие. Чон Нана стоит, облокотившись на капот белого Рендж Ровера, и курит свои неизменные тонкие сигареты. Привычные ей пушистые одеяния сменились на светло-голубой брючный костюм, делающий ее каким-то слишком деловым человеком. Увидев сына, она машет, приветливо улыбаясь. — Как настроение, мой мальчик? — целует его в щеку, оставляя еле заметный след от помады. — Отличное, мам.