Переписать

– Ты хочешь, чтобы мы сделали что?       Кацуки не ответил, но продолжил смотреть на него с тем выражением лица, от которого он всегда чувствовал легкую слабость в коленях – взгляд, который таил в себе тысячу сладких и страстных обещаний, которые, как Изуку знал к этому моменту, Каччан был полон решимости воплотить в реальность.       Он нервно сглотнул. Нет, он должно быть ослышался. Кацуки никак не мог предложить это. – Это правда очень неожиданно, – всё-таки добавил он неуверенно, но Кацуки продолжал молчать – разве что придвинулся немного на диване, положил руку на широкое бедро Изуку и начал медленно поглаживать его, втирая маленькие круги, которые можно было почувствовать даже сквозь ткань простых хлопковых домашних брюк.       Кроме всего прочего, явно желая усилить впечатление, Каччан к тому же слегка свел брови домиком и немного надул губы, очень напоминая Изуку свою детскую версию – в основном малыш Кацуки, конечно, добивался своего неистовым ором и скандалами с матерью, но когда он очень-очень сильно хотел чего-то, то он неизменно делал вот эту вот жалобную мордашку: так, если даже она не срабатывала на тёте Мицуки, то дядя Масару был перед ней абсолютно безоружен. Изуку просто никак не мог ожидать, что спустя годы Кацуки будет использовать ту же самую тактику уже на нем, и уж тем более когда речь зайдет о чем-то настолько… необычном.       Причем самым удивительным во всем происходящем было то, что "мордаха" очевидно прекрасно работала, потому что чем больше Изуку смотрел на эти жалобные умоляющие глаза, тем слабее становилась его решимость, а внутренний голос так и ворчал что-то вроде: "Ну согласись, что тебе стоит? Не то чтобы Каччан просил что-то из ряда вон выходящее!". – Ну ладно, даже если я и соглашусь, откуда мы вообще достанем нужные вещи?! – обратился к спасательному аргументу Изуку, и тут же вздрогнул, потому что псевдо-невинное ангельское просительное выражение мгновенно стерлось с лица Каччана, а на смену ему пришла широкая дьявольская ухмылка, с которой Изуку уже был хорошо знаком. – Обижаешь, задрот! Я бы не поднял эту тему, если бы у меня уже не было всё готово! – возбужденно заявил Кацуки, подаваясь вперед и зависая буквально на расстоянии пары сантиметров от лица Изуку, так что тому приходилось немного скашивать глаза, чтобы иметь возможность поддерживать зрительный контакт. – Даже подгадал с размерами!       Изуку понял, что он буквально сам влез в расставленную ловушку, но попытался сопротивляться хотя бы из принципа. – Я еще даже не сказал "да", – возмутился он деланно, и почувствовал небольшую дрожь, заметив, как глаза Каччана хитро блеснули. – Брось, Деку, мы оба знаем, что ты уже согласился, – прошептал он низким горячим голосом, прекрасно зная, как он действует на Изуку. – Я буду вести, тебе даже не придется ничего особо делать. Ну же, задрот, просто позволь мне показать тебе, а?       Изуку только и мог смотреть на него с обреченным видом. На что он вообще надеялся? Когда он вообще мог в чем-то отказать Каччану?!

***

      Изуку надевает гакуран, прежде чем повернуться к большому зеркалу в полный рост и взглянуть на себя, одетого в до боли знакомую форму средней школы. Его старый оказался никуда не годным после последней стычки с его хулиганами, так что маме почти пришлось влезть в долги, чтобы купить Изуку другой, так что даже несмотря на то, как бы приятно ни было надеть форму без въевшихся пятен известного-неизвестного происхождения, без дырок и подпалин, часть его не могла не чувствовать себя виноватой за доставленные матери неприятности.       Поджав губы, он похлопал себя по груди, будто стряхивая воображаемую пыль, потом слегка потянул пиджак вниз, чувствуя себя странным образом неловко, глядя в собственное отражение. Одежда на самом деле казалась маловатой, обхватывала фигуру слишком тесно – Изуку слишком привык, что форма средней школы почти висела на нем, как на вешалке, из-за худощавости. Он почти казался самому себе незнакомцем из-за того, насколько непривычно ему было видеть себя в гакуране, который плотно обтягивал его туловище…       Резкий стук заставил Изуку вздрогнуть и покоситься на дверь. Был поздний вечер, его мать недавно ушла на работу в ночную смену, и он определенно никого не ждал – тем более кого-то, кто мог так громко и настойчиво ломиться в их дверь. Поколебавшись, Изуку подошел к дверям, но не стал открывать, а только положил руку на ручку двери и… – Деку! – рявкнул с другой стороны раздраженный голос Каччана. – Я, блять, буквально слышу, как ты дышишь там за дверью! Если ты заставишь меня ждать еще немного, я…       Изуку подпрыгнул от неожиданности и принялся торопливо открывать дверь, даже не задаваясь вопросом, а что, собственно, Кацуки забыл у него дома в такое время. В конце концов, их отношения к тому моменту можно было в лучшем случае назвать натянутыми: сам Изуку большую часть времени старался держаться от Каччана подальше, а тот, в свою очередь, каждый раз, когда Кацуки доводилось пересечься с бывшим другом детства, не забывал продемонстрировать, насколько он не хочет иметь с ним дело.       Дверь наконец-то распахнулась, едва не ударившись о стену, но Кацуки вовремя поймал её рукой. Глядя на застывший в дверях силуэт одноклассника, одетого в ту же самую форму, что и он, Изуку вдруг впервые задался вопросом, насколько хорошей была идея впустить его, однако мысль эта, очевидно, была очень запоздалой.       Хищно усмехнувшись, Кацуки вошел внутрь, позволяя двери закрыться за ним с громким хлопком. По спине Изуку пробежали мурашки. – К-каччан, что ты тут делаешь? – спросил он, стараясь, чтобы его голос не звучал совсем уж испуганно.       Кацуки не ответил. Его взгляд прошелся по фигуре Изуку, внезапно вызывая у последнего желание спрятаться или прикрыться, потому что в том, как Кацуки смотрел на него, было что-то… диковатое и голодное.       Эта мысль удивила Изуку, и заставила его попятиться – что-то подсказывало ему, что, какое бы странное настроение ни напало на Кацуки, оборачиваться к нему спиной будет очень неудачной идеей, а Изуку уже успел принять целый ряд неудачных идей за такое короткое время.       Что испугало его еще больше, так это то, что стоило Изуку начать отдаляться от Каччана, как тот мгновенно последовал за ним – сохраняя между ними всё ту же дистанцию и не позволяя ей ни увеличиться, ни уменьшиться.       Изуку никак не мог избавиться от ощущения, будто это какая-то странная извращенная темная игра, призванная показать: – что бы Изуку ни делал, контроль в любом случае будет на стороне Кацуки. Это… не должно было взволновать его, и уже тем более возбудить, но каким-то образом Изуку поймал себя на мысли, что часть его хотела бы узнать, каково это может быть находиться полностью под чьим-то контролем.       Впрочем, речь шла бы о контроле кого-то, кому он мог бы и хотел доверять. Этот Каччан? Изуку не был уверен, что он сейчас находится рядом с таким человеком.       …слишком увлеченный собственными мыслями, Изуку даже не заметил, куда его привели его ноги, и очнулся только в тот момент, когда наткнулся задней стороной коленей о собственную кровать, оступился и, потеряв равновесие, упал, усаживаясь прямо на неё. Кацуки в свою очередь замер перед ним на расстоянии пары шагов. Он вновь молчаливо скользнул взглядом по телу Изуку, и сердце последнего забилось быстрее, когда Каччан сократил расстояние между ними… а потом к полнейшей неожиданности Изуку, медленно опустился перед ним на колени. – Ч-что?       Кацуки слегка склонил голову, разглядывая его со странным выражением. – Что? Ты думал, я хочу причинить тебе боль? – спросил он – нейтральным ровным голосом.       Изуку открыл было рот, затем закрыл его снова, пытаясь отвести взгляд в сторону, но неизбежно возвращая его обратно, чтобы встретиться с пылающе красными глазами Каччана. – Я… я не знал, чего ожидать, – пробормотал он, неуверенный, насколько это вообще вписывается в "образ". – И ты всё равно впустил меня, – произнес Кацуки. – И всё равно пошел у меня на поводу.       Его руки внезапно потянулись и оказались на бедрах Изуку – слегка теплые, теплее чем у обычного человека, явно нагретые причудой, но не настолько, чтобы обжигать или причинить боль.       Изуку смотрел, как большие руки Каччана поглаживают его бедра, растирая и согревая их, пока сам Кацуки не отрывает взгляда от его лица. – Я никогда больше не хочу причинять тебе боль, – произнес он медленно. – И хотел бы стереть всё то, что уже успел сделать.       Изуку задержал дыхание, когда Каччан придвинулся ближе, укладывая голову на его колени, замирая на мгновение. Изуку чувствовал себя растерянным – он машинально протянул руку, слегка погружая её в удивительно мягкие шипастые волосы, пытаясь понять, как ему вести себя и что вообще стоит сейчас сказать, но прежде чем он успел сделать это, Кацуки уже вновь поднял голову. – Но я не могу, – сказал он внезапно. – Не могу забрать ничего обратно, – ярко-красные глаза встретились с зелеными и в них мелькнула решимость. – Но я хочу по крайней мере избаловать тебя так, чтобы тебе больше никогда не приходилось думать ни о чем плохом.       Теплая ладонь потянулась вверх, на этот раз ласково поглаживая веснушчатую щеку. – Понимаешь теперь?       Изуку мог только кивнуть – он не мог сейчас доверять своему голосу: не тогда, когда в его глазах стояли слезы, а сердце разрывалось одновременно от нежности, грусти и любви к человеку, который, понимал он это или нет, открывал сейчас Изуку больше, чем тот мог себе даже представить.       Каччан улыбнулся. – Тогда позволишь мне это?

***

      Позднее ночью Изуку проснулся, будучи прижатым к пышущему жаром телу своего жениха. Это не было для него особой неожиданностью: кожа Кацуки всегда была горячее, чем у большинства людей, и, учитывая, что они встречались уже достаточно много лет, он уже давно привык к подобному. Может быть это и было немного неудобно (на самом деле очень жарко, учитывая, что Изуку в принципе не так уж и хорошо переносил высокие температуры), но он никогда не пытался отодвинуться и выскользнуть из этих объятий – Каччан даже любил дразнить его за это перед друзьями, говоря, что "Деку скорее схватит тепловой удар, чем согласится отпустить меня", на что Изуку только пожимал плечами: во-первых, правды в этом было куда больше, чем шутки, а во-вторых, Кацуки и сам не осознавал, насколько довольным он всегда выглядел, рассказывая об этом.       Тем не менее Изуку слегка потянулся, что в свою очередь, похоже, побеспокоило спящего Каччана, который пробормотал что-то и чуть теснее сжал руку, лежащую на талии Изуку. Была уже поздняя ночь, но ранее оба забыли задернуть шторы, и сквозь окна проникало достаточно света, чтобы можно было разглядеть окружающие предметы. Взгляд Изуку невольно зацепился за лежащие по разным углам комнаты кучки одежды, заставляя того слегка покраснеть при воспоминании о том, чем они с Каччаном занимались ранее.       Честно говоря, когда Кацуки предложил ему "ролевую игру" в их форме средней школы, Изуку представлял себе нечто совершенно иное. Первой его внутренней реакцией было скорее неприятие – даже отбрасывая в сторону то, насколько странно было бы переодеваться в школьную форму после того, как уже давно выпустился оттуда; воспоминания о тех годах всё еще отдавались в нем болезненными отзвуками, к которым он не любил прислушиваться – это не особо изменилось даже после того, как они с Кацуки наладили свои отношения и двинулись дальше: прошлое всё еще было прошлым. К тому же он совершенно не хотел думать, какой сценарий Каччан собирался разыгрывать в этой одежде – не говоря уже о том, почему они должны быть одеты именно так.       Нет, разумеется, он доверял своему парню и знал, что он не стал бы намеренно причинять ему дискомфорт, но люди склонны воспринимать вещи иначе, особенно когда их опыт так разительно отличается друг от друга. Изуку думал, что, возможно, Кацуки успел к тому времени уже достаточно отпустить их прошлое, чтобы иметь возможность увидеть в нем нечто способное разнообразить их сексуальную жизнь в спальне.       Изуку, вероятно, еще никогда не был так далек от правды: настоящая причина, по которой Кацуки захотел в итоге разыграть весь этот небольшой спектакль, в котором они притворились, будто всё еще учатся в средней школе, ударила его совершенно особенным образом. Каччан не просто помнил: он отчаянно хотел создать у них обоих новые ассоциации с теми днями. Не совсем стереть, но добавить новых воспоминаний, к которым они могли бы возвращаться время от времени.       И Изуку мог поклясться, что эта ночь определенно запомнится ему надолго.       Было бы просто преуменьшением сказать, что Каччан был с ним на этот раз особо нежным и бережным: казалось, что он сделал всё возможное, чтобы показать Изуку, насколько он дорожит им и ценит его. От мягких и тягучих поцелуев – до рук, бережно скользящих по его телу, от разжигающих кровь ласковых поддразниваний до самых изощренных похвал: Изуку чувствовал себя так, будто его телу поклоняются. Ощущений было так много и они казались такими яркими, что временами ему казалось, будто Изуку распадается на части только для того, чтобы быть собранным обратно умелыми бережными руками – до тех пор, пока каждая клетка его тела не будет чувствовать только удовлетворение и удовольствие. – Земля вызывает Зуку, – внезапно щелкнули его по носу, и Изуку поморщился, глядя на сонного, но явно довольного собой Каччана. – Видел бы ты себя в зеркале, задрот, – подразнил он. – Говорил же, тебе понравится.       Изуку чувствовал себя настолько разнеженным, что только проворчал что-то невнятное, устраиваясь удобнее в его объятиях. – В чем дело, язык проглотил? – не сдавался Кацуки. – Это было потрясающе, – тихо признал Изуку, вдыхая сладковато-пряный запах его тела, – но я думал, что ты знаешь: я не держу на тебя зла. Мы оба были детьми.       Он почувствовал, как Кацуки слегка напрягся, а потом со вздохом взъерошил его кудрявые волосы. – Я знаю, задрот. Это не только о тебе, если честно. Я еще тогда знал, что меня чертовски тянет к тебе.       Изуку слегка отодвинулся от Кацуки, чтобы заглянуть ему в лицо. – Правда?       Кацуки бросил на него забавляющийся взгляд. Он слегка сдвинулся, не отпуская Изуку из объятий, чтобы поправить их положение, так чтобы обоим было удобно лежать лицом к лицу. – Представь себе. И тогда это только добавляло путаницы в и без того большой беспорядок. Но… блять, сказать по правде, с годами я всё чаще думал о том, насколько все могло бы пойти легче, если бы я просто доверился своим ощущениям, вместо того чтобы пытаться бороться с собой и с тобой одновременно. Сэкономил бы нам обоим кучу времени и нервов. Хотел… не знаю, черт, попробовать представить, каково бы это всё могло бы быть. Изуку фыркнул: – Ну, в средней школе я бы определенно попытался бы удрать от тебя через окно, вломись ты в мою комнату и попытайся признаться в чувствах таким вот образом. – Ой, много ты понимаешь! – рявкнул Кацуки, накрывая его лицо широкой ладонью, что ни капли не помешало ему продолжать смеяться – тем более, когда он прекрасно видел, что за напускной хмуростью Каччана скрывается то же самое веселье. – Что б я еще раз устроил что-то подобное для своего парня! – В таком случае, мне просто придется добиваться этого от законного супруга, – показал ему язык Изуку.       Кацуки не ответил, но судя по довольной улыбке, эта мысль его вполне устраивала.       В конце концов, дата их свадьбы была уже совсем не за горами.