Чёрный снег

      Появление беременной русский шлюхи в их доме не очень обрадовало Мэнди. Не то чтобы она была против русских, или проституток, или беременных. Ее скорее бесило то, что по ее жилплощади ходила та, кто, несмотря на своё недавнее прибытие, вела себя как хозяйка: переставляла мебель, занимала ванную по утрам, брала её чашку. Сначала Света казалась робкой и тихой, как и подобает проданной в сексуальное рабство женщине, но, как только у неё появился муж и квартира, из тихони превратилась в суку.       Когда к ним мигрировали ещё и Светланины коллеги по цеху, стало совсем невыносимо. Мэнди уходила пораньше и приходила попозже, чисто поспать часов 6, чтобы не слушать бесконечную болтовую и ругань на неизвестном ей языке. Потом и вовсе стала ночевать у Липа. Там, конечно, тоже редко бывает тихо, но ты хотя бы можешь пересчитать людей, которые наводят суету и, в случае необходимости, попросить их заткнуться.       Но и дом Галлагеров не стал оплотом спокойствия для Мэнди. Лип стал полным мудаком, а может, и всегда им был. Ночи, проведённые за компом в попытках устроить его в колледж и помочь ему не просрать жизнь, были щедро вознаграждены косыми взглядами Фионы и Вероники, нападками Липа по поводу того, что она ведёт себя как жена и, по итогу, объявлением о конце отношений. —Да пошёл ты нахуй, Лип. Я всё за тебя сделала. Ты мне должен спасибо сказать. Крутись теперь сам как хочешь,—кричала с лестницы, когда перед ее носом закрыли дверь.       Домой она вернулась в ту же ночь, не успев даже забрать свои вещи. Зашла с чёрного хода. Несмотря на довольно позднее время, она заметила в гостиной Светлану, попыталась по-быстрому стереть рукавом слезу со щеки, что не осталось незамеченным. —Какие люди… Выглядишь хреново.       Мэнди промолчала, посмотрела на зажженную в руке русский сигарету. Света сидела в старом кресле-качалке, у которого ножки сломались так, что оно перестало быть качалкой. —Не боишься, что ребёнок родится дауном? —Мои родители зачали меня когда были под водкой и мефом. Как видишь, я очень хорошо получилась. Русские гены сильные. —Круто.       Мэнди уже собиралась уйти, но остановилась на полпути. —Ты поссорилась с тем кудрявым мальчиком? —Тебя это не касается. —Знаешь, он как будто бы умный. Но на самом деле тупой. Поэтому я не люблю тех, кто хорошо учится. Они тратят свой ум на ненужные вещи, и для реальной жизни у них не остаётся мозгов. —А ты типа в психологи подалась?—Мэнди не собиралась слушать Лану. —Если ты и правда ему помогла, а он послал тебя, то он очень глуп, раз кусает руку, которая его кормит. —Это какая-то очередная странная русская поговорка? —Ты поняла, что я имею ввиду. Не трать своё время на людей, которые тебя не ценят. Ты их не изменишь. Лучше потрать это время на себя. Найди нормального мужика при деньгах, не все же тебе жить в этой дыре. —Я к психологу не записывалась,—успела бросить Мэнди перед тем, как хлопнуть дверью ванной и включить горячую воду,—Тем более, если этот психолог–шлюха, поселившаяся в нашей квартире по залёту. —Записывалась–не записывалась, а совет не помешает,–уже сама себе сказала Светлана, частыми затяжками докуривая сигарету, потушила и пошла спать в комнату Микки. За годы, что она пробыла вещью, её уже не задевали едкие комментарии по поводу её рода деятельности. Она добилась своего: вышла замуж, пусть и за такого «перспективного» мужика, как Микки. Что там говорят другие завистливые дамочки, её мало волновало.       Стоя под струями воды, Мэнди прокручивала в голове одну и ту же фразу: «Не трать своё время на людей, которые тебя не ценят». «Блять, да я только и делаю, что пытаюсь помочь людям, которым на меня насрать». Пожалуй, это и правда так. Она помогала Липу состояться и забыть Карен, помогала братьям, когда они вляпывались в очередное дерьмо, собирала последние гроши на выплату залога за какого-то своего родственника. И что взамен? Кроме Йена никто даже не старался помочь ей, и, даже когда видели, как бухой Терри вламывался в её комнату ночью, продолжали играть в приставку. Заебало такое отношение.

***

      Отношения с Микки Милковичем мало походили на то, о чем так мечтала Светлана. Денег у него не было, жил он в каком-то клоповники в саутсайде, так ещё и не один. Да и нежных чувств он не испытывал, что неудивительно: мало кто будет любить человека, с которым твой отец тебя насильно снюхал, дабы излечить от голубизны. После свадьбы они занимались сексом лишь пару раз, когда Микки был в хлам. Раньше Света спала на диване в гостиной, но, когда к ним подселилась группа обездоленных русских проституток, которые занимали всю комнату, пришлось спать с мужем. Микки пытался выставить ее к коллегам, или, в крайнем случае, положить у себя на пол, но упоминание ребёнка (на самом деле упоминание Терри) заставило смириться с тем, что теперь рядом будет лежать надушенная гадкими духами женщина с пузом. Он часто думал, его ли ребёнок там лежит, но, учитывая род занятия супруги, такая вероятность была равна примерно нулю. Но недолго длилось светино счастье спать не на жестком диване, а на нормальном матрасе…       Обмотанная полотенцем, она вышла из душа, отрыла скрипящую дверь в комнату. На кровати лежал Йен. В заблёванной одежде и обуви, объебанный, не подающий признаков адекватного сознания (или просто сознания), с размалеванными глазами. Потом увидела сидящего у кровати Микки, нервно курящего и бросающего взгляд то на неё, нелепо мнущуюся в дверях, то на рыжую голову любовничка. —Ну, и где мне спать? —Понятия, блять, не имею, но точно не здесь.       Заебало такое отношение, сил на ругань уже нет, поэтому она просто забирает свой халат, и уходит, сталкивается в проходе с Мэнди, что идёт в свою комнату. Похоже, спать она сегодня будет на полу, в кругу русских дамочек, которые сейчас пьют, играют в карты, гадают друг другу и тихо обсуждают свою нелегкую жизнь. Так было и раньше, когда она только ехала в пыльном грузовике с другими девочками лет 15 к своему второму в жизни сутенёру. Первым был отец. Она села на пол, спиной опёрлась на диван, уже начала засыпать со всеми. Вдруг из тумана сна ее выдернуло похлопывание плечу. —Эй, вставай,—это была Мэнди. —Чего тебе? —Пойдём, у меня поспишь. У меня кровать двуспальная.       Долго уговаривать не пришлось. —Ладно.       Она поднялась с пола, шипя, протирала отсиженные ягодицы и поясницу, пошла за Мэнди.       Комната отличалась от той, где жил Микки. Там тоже были плакаты, но они были не со Снуп Догом и не изображали всевозможные виды оружия и наркотиков. Вместо них были изображения Курта Кобейна, обложки Нирваны и Металлики, какие-то вырезки из журналов и фотографии, где она с Липом, Йеном или братьями. Комнату освещал только светильник на письменном столе, создавая какую-то интимную атмосферу. —Ложись.       Светлана присела на край кровати, оглядела комнату, затем легла, укрываюсь одеялом. Мэнди улеглась рядом. Тут Лана почувствовала ещё одно отличие этой комнаты от всех остальных–запах. Пахло какой-то свежестью, как от самой Мэнди, так и от окружающих ее предметов, что было очень странно в этом затхлом доме. Ещё бы, мягкая мебель впитала в себя запахи сигарет с ментоловой кнопкой, а сама девушка 24/7 жевала самую ядрёную мятную жвачку. —С чего вдруг ты так расщедрилась?—спросила вдруг Света, повернув голову в её сторону.       Мэнди ответила на зрительный контакт, сказала: —Вероника рассказывала, что дети, мёрзнущие в утробе, чаще рождаются с ДЦП. А ещё у тебя может не быть молока от холода, а смеси Микки не потянет,—повернула голову обратно, немного помолчав, добавила,—Ребёнок не виноват, что у него херовые родители.       Мэнди дотянулась до светильника, выключила его, потом легла на бок лицом к окну, спиной к Светлане. На самом деле, на ребёнка ей было всё равно. Она сделала это скорее из жалости к женщине. Мэнди видела, как Светлана стояла в дверях, неловко переминаясь с ноги на ногу и перебирая пальцами край полотенца; видела её воспалённые глаза, когда она закрывала дверь, уходя из комнаты. Смотрела на неё и видела себя: они обе не могли равняться больной любви своих мужчин. Мэнди не могла сравниться с Карен, Светлана– с Йеном.       Утренним будильником по традиции стали звуки выстрелов где-то неподалёку. Открыв глаза, Мэнди обнаружила, что лежит лицом к лицу со своей ночной гостьей. «Интересно, сколько ей лет?» Девушка решила найти ответ на свой вопрос, изучая лицо напротив. «Судя по только зарождающимся морщинкам, около 30». Черты лица почему-то заинтересовали её. Губы, несмотря на холодину в доме, не были синими, а отливали вишнёвым, будто от вина; длинные прямые ресницы, лежавшие веером, чуть подрагивали под иногда пробивающимися лучами света. Волосы неуклюже были размётаны по подушке, внизу сбившись в небольшой колтун. Мэнди поднялась на локте, тихонько протянула руки к нему, чтобы распутать. Старалась не разбудить женщину, действовала очень аккуратно, постоянно следя за лицом, и спустя несколько минут опустила обратно на подушку распутанную прядь крашеных в рыжий волос. «Неужели пыталась косить под Йена?» Прежде чем убрать руку, провела ей по холодной щеке до губ. —Что ты делаешь?—хриплым ото сна голосом спросила Лана. Кажется, она не совсем понимала, что происходит. Мэнди быстро убрала руку. —Пытаюсь выпроводить тебя из своей кровати. —Да? А выглядишь так, будто уже собиралась меня трахнуть. —Даже не мечтай, я не желаю подхватить сифилис. Улепётывай отсюда.       Светлана нехотя поднялась с кровати, пошла на выход, но вдруг остановилась перед стеной у двери, осматривая приклеенные на обои фотографии, вдруг сорвала одну из них, ту что с Липом, и сказала, показывая фотографию Мэнди: —Ты слишком сильно его любишь. Такая любовь до добра не доводит,—она внезапно сжала бумажку в кулак, безвозвратно помяв её, и бросила в очень удобно стоящую рядом мусорку.       Такое наглое вторжение в личную жизнь и пространство сначала ввело девушку в ступор, а потом вызвало бурю негодования: —Какого хуя ты делаешь?—Мэнди вскочила с кровати, толкнула Свету так, что та налетела спиной на дверь, затем сунула руку в мусорку, найдя среди окурков комочек бумаги,—Я тебя пожалела, пустила нормально поспать, а ты трогаешь своими блядскими руками мои вещи?!—она подошла к женщине уже почти вплотную, плотоядно смотря на неё снизу вверх из-под бровей.       Светлана, хоть и была прижата, не проявляла признаков страха, стояла со скрещёнными руками: —Да ты мне спасибо сказать должна. Я пытаюсь открыть тебе глаза, а ты убегаешь от факта, что дала какому-то сопляку тебя использовать. Тебе так нравится страдать, да?—теперь уже Мэнди была вынуждена пятиться назад под натиском уверенных шагов,—Думаешь, ты такая крутая? Ты живешь в этом обосранном доме, без денег, без связей, да тебе даже образование не получить. Зато твой дорогой Лип будет ебать студенток направо и налево, пока будет жить в шикарном общежитии какого-нибудь колледжа. И даже не вспомнит, что он там благодаря тебе. Ты всё ещё считаешь, что эти фотографии тебе нужны?       К концу её монолога Мэнди оказалась сидящей на кровати; она ничего не говорила, так же смотрела Светлане в глаза, но теперь, кроме звериной злости в них ещё плескалось горькое отчаяние. Светлана, смягчившись после своих нравоучений, провела рукой по её волосам, прошлась по щеке. Потом развернулась и ушла из комнаты, повиливая бёдрами. Пару минут Мэнди сидела молча, пыталась переварить то, что произошло. Потом её охватили эмоции, от которых она не знала куда себя деть. Она громко пнула дверью, закрыла её на самостоятельно ввинченную щеколду, включила погромче музыку, хотела курить, но зажигалка, как назло, сломалась. Это стало последней каплей. Швырнув несчастную о пол, она кинулась на кровать, избивая матрас под собой; зажала челюстями одеяло в попытках заглушить рвущийся из глотки рёв. Через какое-то время её взгляд упал на то самое сборище фотографий. Она подошла к ним, стала отдирать фотки с Липом, ломая ногти о затвердевшую жвачку, что держала их. Кинула их на кровать, сложив в одну стопку, стала рвать. Ламинированная бумага поддавалась плохо, что заставляло Мэнди скрипеть зубами и сильнее напрягать руки. Вскоре весь этот комок мелких клочков она собрала в горсть и выбросила в мусорку. Когда кровь перестала бушевать, полная адреналина, и девушка пыталась восстановить дыхание, лёжа на кровати, к ней вдруг пришло осознание всего произошедшего. Всё. Больше нет фотографий. Фотографий, на которые она могла часами смотреть перед сном, при видео которых она улыбалась, когда выходила из комнаты. Вот теперь-то и вскрылось самое главное её чувство—тягучая, серая, холодная тоска; ощущение потери, сопровождающееся пустотой внутри, заставили Мэнди почувствовать себя настолько жалкой, что она разразилась в самом что ни на есть детском плаче, и теперь уже она забрала одеяло с пола, прижимая его к себе, пытаясь найти хоть что-то, что могла бы обнять для успокоения.       С одной стороны, она ненавидела Светлану всей душой за то, что она так бесцеремонно рвала её душу своими едкими словами, а с другой—она в глубине сознания понимала, что Светлана совершенно права, но очень не хотела себе в этом сознаваться. Поднявшись с мокрой подушки, она выключила музыку, взяла пачку сигарет, вышла из комнаты и под непонятливыми взглядами русских девушек подожгла папиросу о газовую плиту и села завтракать. Если, конечно, банку дешманского пива и вчерашнюю картошку фри можно назвать завтраком.