Алголагния

      Палата была абсолютно пуста, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь полузакрытые шторы, залил все свободные койки. Белые стены, белые потолки, хрупкий белый кафельный пол, чистый за отсутствием посетителей. В воздухе застыл слабый запах спирта и хлорки. Всё вызывало отторжение, как в образцовом госпитале, чья стерильная обстановка пугает больше медицинских манипуляций.       А он не помнит, сколько времени здесь провёл. Точно не несколько месяцев: может, лишь один, или два? Время течёт так медленно, так тягуче, что кажется, будто измеряется оно лишь в посещениях больных. От капельницы до капельницы, приходится уговаривать себя бодрствовать, хотя существование в госпитале дало ему право бессовестно спать дни напролёт. Так время бежит даже быстрее, и все бесчисленные переживания утопают в тоскливом ожидании чуда.       Чудо обычно приходит по вторникам и воскресеньям. Разодетый в тёплое пальто, укутанный розовым шарфом в горошек и бессменно носивший свои дурацкие остроносые туфли, он приносит столько конфет, сколько парню в жизни не съесть. И фрукты. Кажется, он переживает: может, бедолагу кормят лишь постным супом на завтрак, обед и ужин? Больной юноша долго уговаривал его не тратиться на все эти сладости, но тот отнекивался, словно зачарованный каким-то странным идефикс. Так бывало часто, и тому всегда приходится уступать.       Но в этот раз он пришёл в понедельник. На потолке тогда разлеглись две ярких полоски света. Они напомнили юноше конденсационный след самолёта; за столько времени, проведённого в больнице, начнёшь видеть в солнечных зайчиках на стенах самые причудливые картинки, лишь бы развеять свою печаль.       Парень вошёл без стука, растворив дверь одним широким движением. Вид его был не такой, какой обычно бывает: пугающе счастливый, смотрящий прямо в глаза с очевидным благоговением перед болезнью, он готов был парировать любое неловкое слово юноши, сделав его объектом своих насмешек на ближайший час посещения. Но сейчас, когда тот, размахивая белым небольшим пакетом, расхаживал по палате, стали очевидны его пустое счастье и натянутая улыбка. Пациент спросил его о настроении, и ответ был так запутан и неясен, что моментально перешёл в обсуждение здоровья больного. Ещё одна его чудесатая способность — не хочет говорить, и пускай, подумалось ему.       — Неделя — это очень мало! Уверен, ты захочешь полежать тут подольше, когда поймёшь всю прелесть своего пограничного положения, но будет уже слишком поздно.       Он открыл окно и присел на стоящий рядом с койкой стул. Из открытого окна повеяло свежим воздухом, и больной вздохнул полной грудью.       — А я считаю дни до выписки.       — Правда? Тогда не проси меня потом сломать тебе какую-нибудь косточку, как заскучаешь по своему излюбленному месту, Шин.       Он выключил телефон, запихнув его далеко в карман, и юноша осознал, что всё это время тот не прекращал получать звонки и сообщения с характерным звуком оповещения. Стало быть, нечто важное… Может, по работе?       Быть обузой ощущается в разы тяжелее, зная, каково близким людям вписывать заботу за тобой в свой график. Не то чтобы у него было много «близких людей».       — Шин, я принёс тебе апельсины.       Из пакета на стол в самом деле покатились ярко-рыжие апельсины. Парень схватил один в руку и начал шутливо подкидывать в воздух.       — А вес одного такого апельсина примерно равен весу мозга льва.       — Откуда ты знаешь? — щурится юноша.       — Ну, я вообще много чего знаю, — он начал отдирать кожуру пальцами, и больной поморщился. — Человеческий — пять апельсинов. Хотя, смотря какие апельсины!        Он положил полуочищенный цитрус на столик рядом с больничной койкой.       — Медсестра говорит, что совсем скоро ты будешь в порядке.       Парень глянул на руку с поставленной капельницей. Тонкая алебастровая кожа была испещрена желтеющими синяками, но боли никакой уже не ощущалось.       — Я слышал, как ты говорил с ней вчера.        Выражение лица гостя приняло нарочито спокойный вид. Он расплылся в улыбке, заговорщически глядя на парня.       — Мы знакомы. Намида, помнишь? Иногда просто необходимо бросить пару нужных фраз, чтобы люди обращались с тобой, как с человеком.       Он пожал плечами.       Больной вздрогнул, представляя в подробностях, какими рычагами давления парень обычно пользовался, чтобы получить желаемое. Вероятно, всему медицинскому персоналу действительно пришлось несладко, когда в прошлый раз он при юноше пригрозил им увольнением за задернутые шторы и закрытую форточку.       — Она крайне добра ко мне, — пациент опустил глаза, разглядывая синяки. Когда он перевёл взгляд на эксцентричного юношу, тот улыбнулся, одергивая лацканы своего пиджака. — Все они.       — Доктор сказал, что больной из тебя крайне непритязательный! Гоняй их почаще, пока не выпустили.       Они рассмеялись, и парень снял наконец пальто, словно до этого момента собирался задержаться в больнице лишь на пять минут, привстал со стула и аккуратно сел на край койки, поджав под себя полы пиджака.       Он осторожно взял в руку кисть, увенчанную катетером, и погладил её большим пальцем, ощутимо надавливая. Больной нахмурился от слабой боли, но ничего возразить не посмел. Он тоже робко взял чужую руку, обхватив её тонкими белыми пальцами, и чуть провёл по ней ногтями, короткими и обгрызенными.       Юноша навис над ним, разбито выдыхая в лицо лежачему, и слабое тело больного соприкоснулось грудью с пышущим жизнью гением. Казалось, словно сейчас разница между ними стала ещё более прозрачна, чем когда-либо — и ему стала очевидна и болезнь, и бессилие — он будто пробыл с ними рука об руку всю жизнь. Дышать стало чуть больно; свободной от капельницы рукой он пытался взять его за плечо, но такой размытый знак едва ли был понят. Не вынимая руки из объятий, юноша прильнул тонкими губами к холодным синеватым губам парня, и, глядя точно ему в глаза, слабо прикусил его нижнюю губу, медленно смыкая зубы. Через несколько секунд послышался сдавленный стон.       — В чëм только душа держится, — сказал он на выдохе и остро улыбнулся, и тот почувствовал его широкую улыбку губами.        Больной поежился, но не сумел противиться. Укус следовал за укусом, и с каждым разом настолько более и более сильным, что в какой-то момент он был готов уже заплакать, лишь бы прекратить пытку. Иногда парень зализывал обветренные губы, словно в поощрение, но после тотчас отрывал шелушащиеся корочки зубами, и вновь языком касался дëсен, резцов, нëба. На грани того, чтобы разреветься, его юноша как ни старался, так не мог вырваться из поцелуев.       Когда из губы заструилась небольшая полоска крови, парень остановился, и отпрянул на расстояние вытянутой руки. Он вытер губы рукавом, большим пальцем в последний раз приласкав чужую больную кисть, и посмотрел на часы, висевшие под потолком напротив койки. Пациент не мог перевести дыхание, едва шевеля по губам рукой без катетера, лишь размазывая кровь по лицу. Иногда он всхлипывал, терзаемый неясной тяжестью, давившей ему на грудь словно в противовес тяжести парня. Он робко взглянул на сидящего гостя, ожидая увидеть блеск голубых глаз, но тот лишь выжидающе смотрел на часы, и по его лицу никак нельзя было сказать, что у него в мыслях.       Снова. Он прикрыл глаза, слизывая языком капли крови со своих губ, кожа с которых теперь отходила хлопьями. Самый что ни на есть неквалифицированный доктор в этой больнице никогда не задерживается у него надолго, и лечит дорого, неэффективно и больно.       — Ты так и не притронулся к апельсинам, — отчеканил он, поворачиваясь к нему со своей привычной псевдодобродушной улыбкой. Юноша взял со стола апельсин, деля его на дольки.       — Хийори…       — Ничего страшного, — Хийори встал со стула и накренился над больным, облокотившись о край койки. С его яркими немигающими глазами, лицо приняло выражение зловещего детского любопытства. — возможно, пара легоньких ожогов. Вдруг это отучит тебя кусать губы!       Юноша задрожал, стараясь отвести голову, но был вынужден открыть рот, лишь долька апельсина прижалась к его губам. От цитрусового сока на свежих ранках нещадно захотелось разрыдаться, и слезы сами собой потекли рекой под слабые стенания хнычущего парня. И покусанные губы, и язык — всё горело огнём, а парень сверху причитал, как нелегко оказалось найти апельсины ранней весной. Раз через раз он сам ел дольки, и целовал юношу в губы, языком, кислым от апельсинового сока, зализывая отшелушенные царапины.        Доедая последний цитрус в одиночку, Хийори бродил взглядом по палате, уже наполовину лёжа на койке. Бледная невесомая рука чуть приобняла его под шеей, и прижала к боку помятой бело-голубой футболки. Парень хмыкнул, вытирая испачканный рот рукавом рубашки. Ел он неаккуратно, и большая часть апельсина неравномерно покрыла подбородок и щëки.       Рука медленно повернула его голову в сторону Шина, и он встретился с ним взглядом. Треснутые уголки губ чуть приподнялись; протянув руку, больной приобнял его за щеку, и большим пальцем стёр мякоть апельсина с щеки. Юноша смотрел на него с удивлением, чуть потупив взгляд от неожиданности, облизывая палец. Он встал с койки, неспешно отряхивая колени руками, и с прищуром посмотрел на больного. Пальто, лежащее на стуле, он подхватил под локоть.       — Так и пойдёшь? — он уставился на него, пальцами стирая кровь с пораненых губ.       — Как «так», Шин?       — У тебя всё лицо в апельсине, — слабо засмеялся он, и махом ладони подозвал к себе. — Достань из шкафа салфетки.       Парень подпëр его щеку одной рукой, второй тщательно стирая кусочки апельсина с лица юноши, пока тот стоял, наклонившись к нему, оперевши руки на колени. Он глядел на него вопросительно, и выражение лица его было таким спокойным, словно только что не произошло ничего из ряда вон выходящего. Сложно было сдержать улыбку, смотря на эту зачарованную, искренне непонимающую гримасу, даже если улыбаться было больно в силу ранок. Но он уже привык ко всему. Привык быть пленником своей больничной койки, привык щуриться и рыдать от болячек, привык существовать в симбиозе с человеком, в котором человечности самая капля. И каждый раз, когда тот кусает его до крови, Шин покорно подставляет губы — не знает, как иначе.       Когда он вышел из палаты, отстукивая ритм каблуками, оглядываясь на лежащего на койке парня, солнце уже зашло. Юноше очень хотелось хоть немного продлить его пребывание рядом — пускай это означало, что он лишится всей крови вовсе. Но на следующий день он не пришёл. Не пришёл и в воскресенье, и Шин спрашивал Намиду, и получал кроткое «не знаю». Минуты сменялись часами, и невыносимо было терпеть и эти стены, и потолки, и пол, но особенно — щемящее одиночество, застывшее у него в груди. Оно сидело в нём не месяц и не два: словно живое, медленно терзало немощного, что действовало лечению напротив. Больничная палата становилась всё отвратнее, световой день увеличивался подстать её преображению; и с каждым днём, что он проводил в тишине, разбавляемой лишь приходом молчаливых медсестёр, он всё больше скучал по глумливой улыбке и прищуренным глазам.       И, возможно, немного по апельсинам.