Бесящий заусенец

      Никон печально осматривал свои раненые руки. Ему не нравился их вид. Не нравилось и то, что он знал, какую боль причиняет другим, причиняя ее себе. Наверное, они все хотят, чтобы он уже сдох и они больше могли бы не переживать за него. Столько бы проблем разрешилось, если бы он просто исчез. Но он здесь, на кухне, залитой теплым светом электрической лампочки. Рядом стоит кружка с кофе — дрянным и клонящим в сон, между прочим, — она наполовину выпита. Никон не то чтобы особо может думать, просто... всматривается. Сухость делает кожу еще проще для разрывов. Он старательно отрывает себя от того, чтобы расковырять заусенец. Он раздражен. Что Никон, в общем-то, испытывает? Ему хочется оторвать этот бесящий заусенец.       Упавшая на Никона тень отвлекает. Он поднимает голову, тут же ощущая тепло чужих рук на своих. Кит. Конечно же он. Кто бы еще мог быть таким нежным и теплым?       — Хочешь поговорить? — он уже не вглядывается в чужие глаза, зная, что не найдет их. Ему это и не нужно.       Никон молчит, после неопределенно пожимает плечами. Его пустой взгляд падает на кружку.       — Я просто стараюсь измениться, но у меня ощущение, что с каждым разом ничего не меняется, что это никогда не закончится, — Никон старательно выговаривает слова, чтобы это не вылилось в нерасшифровываемую кашу.       Пальцы Никона, пережившие асфальт, зубы и грязные ногти, с трепетом оглаживают чужие. Эта неидеальность и боль заставляет Кита ценить своего партнера все больше с каждым днем. Любить больше. Может, это нечто нездоровое. Он лишь видит в нем живого человека со своей историей, хотя и печальной, хотя и ранящей его каждый день. Тут главное самому не скатиться до такого состояния.       — Ты всегда можешь поговорить со мной, — Кит чмокает его в щеку и прижимается своим лбом к его.       — Да, знаю... Просто не о чем, понимаешь? Я устал тебя нагружать, нагружать себя, других... Мои эмоции и чувства кажутся всем неадекватными, я кажусь всем неадекватным, я элементарно устал, — Никон льнет к Киту, обвивая его руками. — Я порядочно устал, что мне нужно одобрение других, да и это не всегда работает. Почему мне приходится быть таким? Почему я постоянно причиняю боль и себе и другим?       — Ты... — Кит передумал. — Да, пожалуй, ты причиняешь нам боль тем, что делаешь себе больно. Мы не всегда можем понять твоих эмоций и того, что ты чувствуешь, но ты можешь нам рассказать, ведь так?       — Каждый раз, когда я рассказывал, мне говорили, что это все ложь, чепуха, вздор, что я неадекватно реагирую, что мне нужно забить, что мне не нужно злиться или плакать.. — слезы непроизвольно льются из глаз, сбивая дыхание на последних словах, — понимаешь? Я не разрешен самому себе. Какого это — быть под запретом для самого себя? М? Знаешь?       — Нет, — Кит терпеливо его выслушивает, прижимая к себе.       — Отстойно. Больно. Ты не знаешь, кто ты. Ты не знаешь, что ты чувствуешь. Ты всегда подавляешь и отрицаешь себя, даже если этого не делают другие. Ты всегда ждешь такой реакции от других в твою сторону. Травма заставляет тебя параноить, ты, — Никон всплескивает руками, — ты будто взрывающееся ничто. Темная материя, о которой все слышали, но никто не видел и никто не знает, а сама темная материя — и подавно!       Никон замолкает, не зная, что еще сказать. Только сильнее вжимается в объятия Кита.       — Я даже не мог представить, что ты такое чувствуешь, — голос Кита мягкий, но сейчас он внезапно раздражает, чувствуется в нем эта тупая снисходительность. — Мне жаль, правда. Я могу тебе как-то помочь?       Орловский призадумался. А как? Как Кит может помочь? Хотя, есть одно решение. До боли банальное, совершенно заурядное. Такое, какое обычно придумывают, когда пишут детские книги, особо не заморачиваясь по поводу конфликтов.       — Можешь просто быть рядом, хорошо? Мне нужен ты, наша стабильность... — он с придыханием выдыхает и немного дрожит. — Я уже записался к психиатрине, в следующем месяце попаду на прием. Говорят, хорошая... Просто, пожалуйста, будь рядом.       — Я буду. Обещаю.