Убить свою мать

Когда-то Варка сказал мне, все плохое рано или поздно заканчивается. Оригинален он не был, неправ тоже. Заканчивается вообще все — плохое, хорошее, то, чего ты хотел, то, чего ты боялся, самое страшное, самое прекрасное, полет стрелы, виток спирали, помни о смерти и все такое. Я вижу черный. В голове с глухими ударами пульса тянется навязчивый мотив песни, которую я услышал где-то в пригороде Снежной на полузнакомом диалекте, не характерном для тех мест, ее пела молодая девушка, почти девочка, тонким, надтреснутым голоском, хрупким настолько, что, кажется, оборвется в любую секунду. Мы будем долго, долго гибнуть, чтобы никогда ни в чем не воплотиться. Остальных строк я не запомнил. Я выплевываю зуб на серый камень и смотрю на него, потому что мне некуда больше смотреть. Он лежит в маленькой луже крови, острые грани, пенистые прожилки липкой слюны. Слюни не останавливаются, густые, длинные и соленые. Больше не получается закрыть рот до конца. Я разжимаю правую руку, мертвой хваткой вцепившуюся в железную цепь, понимая, что не чувствую пальцев. Желтое пятно скачет на периферии, приближается, складывается в человеческое лицо. Рука хватает за подбородок, на краях губ пузырится кровь. Больно. Как в аду. Как в самой бездне. Не могу подобрать определения боли. Я молча плюю в лицо смесью слюны и крови. Лицо отшатывается назад, моя собственная голова дергается в сторону. Еще раз. Еще. Еще — уже ногой. Кровь из носа темнее и гуще, чем кровь изо рта, кровь из носа стекает толстой пульсирующей теплой струей, а изо рта отдельными рваными каплями, но на полу между ними уже не видно никакой разницы. Что-то течет по бровям, кожа зудит. Наверное, тоже кровь. Я считаю до десяти про себя, сбиваюсь, звон в ушах нарастает. Сотрясение. Пока — бывало и хуже. Все плохое когда-нибудь заканчивается. — И это все, что... «Что» получается похожим на «ффо», собственный голос резонирует где-то в висках, кажется неузнаваемым. Я бы добавил что-то еще, но шевелить языком больно. Я теряю сознание до того, как успеваю понять, что мне говорят (рычат, срываясь на крик), успев лишь подумать что-то абсолютно бессмысленное. Что-то вроде «в коридоре висел протертый гобелен из коллекции отца почти такого же цвета, всегда его ненавидел». *** Многое понимаешь по личному опыту. Нельзя научиться плавать, лежа на диване. Нельзя понять свою восприимчивость к боли, не пережив боль. Хочется усмехнуться от формулировки «не пережив», но вместо рта сейчас по ощущениям куча костей и рваного мяса. Может быть, в реальности все гораздо лучше, чем ощущается. Может — гораздо хуже. Я не помню, сколько дней прошло. Переживу, будет опыт. Не переживу — я ничего не сказал. Есть одна вещь, которая держит меня все это время — меня мало беспокоит то, что прошло. Все это опыт, и он может быть разным. Каким бы он ни был, меня он не остановит, пока я, должно быть, буду дышать. Еще одна — мне не жалко себя. Не потому что я не важен, а потому что есть что-то, что больше нас самих. Должно быть. Иначе зачем ты, Дилюк из Мондштадта. Переживу, не переживу — это уже не ради себя. Ради кого — не знаю. Будем считать, ради Мондштадта. Потом разберутся. Хотелось бы, конечно, выжить. Мне не жалко себя, я никогда и не думал, что доживу до старости, но я слишком многого не сделал. Смерть кажется слишком жалким для этого оправданием. Тем более такая бессмысленная. Сделай или умри. Умри, но сделай. Сделай и умри. Когда-то я успел пройти все стадии этой философии. Я не боюсь смерти. Но я еще не сделал. Пламя еще не погасло, потому что оно не может погаснуть. Потерпите, я сожгу вас к чертям. Мы будем долго, долго гибнуть... Кажется, у меня лихорадка. *** Просыпаюсь от удара в живот. Просыпаюсь от удара в челюсть. В то, что осталось. Просыпаюсь от ледяной воды на голове. Просыпаюсь от металла, шипящего на коже. Просыпаюсь от иглы под ногтем — почему-то кажется, что она проходит через всю руку, прямо сквозь кожу и линии вен, еще одной веной, обжигающе-холодной и твердой. Просыпаюсь от того, что не могу дышать. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. Просыпаюсь от боли. — Рагнвиндр скорее сдохнет, чем расколется! Говорил, нужно было брать... Просыпаюсь от того, что не могу терпеть боль. Просыпаюсь от... *** Я вижу синий. Все залито синим от горизонта до горизонта, под нами бескрайнее синее море, переходящее в бескрайнее синее небо, мы сидим на краю утеса, и наши волосы развеваются ветром. Синие пряди щекочут шею. Синие глаза смотрят куда-то вперед, а потом опять на меня, и в них такая невозможная, многослойная, отчаянная смесь эмоций, что я снова не знаю, какие слова подобрать. Мне всегда было легче действовать, чем говорить. Рука Кэйи в моей, я глажу его запястье, обхватываю его лицо собственной рукой, не отпуская пальцы, так, что теперь обе наших руки касаются смуглого лица, солнце освещает его волосы ярко-голубым ореолом, блики от тяжелой сережки бегают по покрасневшей коже. Он такой красивый, что это кажется невозможным. Я приближаюсь к его лицу, чувствуя прохладное быстрое дыхание, а потом просто прикасаюсь к его губам своими. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы раз уже мы ни целовались, Кэйа всегда реагирует по-прежнему. Он замирает на секунду, словно не может поверить, что все происходит на самом деле, сколько бы раз я ни шептал в опухшие губы о том, что все это правда, я здесь, я буду всегда и я не уйду, он все равно не может поверить. А потом вздрагивает всем телом, раскрывая рот, впуская глубже, отдавая контроль, что-то шепчет, вслепую шаря руками по моему телу, безо всякого смысла, просто чтобы еще раз убедиться, что я настоящий, что я здесь, что я с ним, просто чтобы притянуть ближе. Он одновременно будто хочет всего и сразу и не может понять, чего именно хочет прямо сейчас, и это вещь, которая вообще не меняется. Каждый раз с ним нужно заново нащупывать эту грань между его желаниями и его страхом с непонятной природой, и почему-то мне это нравится. Это какая-то прогулка над жерлом вулкана по канату толщиной с волос — только внизу не бурлящая магма, а ледяные прозрачные пики, да и их едва видно в густой темноте. И если я сделаю хоть одно неверное движение, упаду в эту пропасть не я, а сам Кэйа. Хотя и я, наверное, следом. От одного понимания, что он был в моих руках, открытый и уязвимый настолько, что хотелось кричать, а я сделал что-то не так. Говорят, здесь никак без доверия, но доверие Кэйи, когда речь идет об этих моментах, когда жарко и близко, кожа к коже и ни сантиметра между телами, да и когда, в общем-то, речь идет не только о них, это не какой-то незыблемый постулат, не контракт, записанный в камне, как любят в Ли Юэ, который достаточно высечь один раз, а дальше все работает как бы само собой, по факту, это что-то зыбкое, хрупкое, едва уловимое, что-то, что приходится каждый раз находить, подтверждать и нащупывать заново. И — да. Мне это нравится. Именно то, что Кэйа никогда не ответит на вопрос «ты мне на самом деле сейчас доверяешь?» положительно сразу, именно то, что нужно чувствовать чем-то на уровне самых глубоких рефлексов, что именно сделать, чтобы «нет» сменилось на «да». Потому что теперь это «да» в тысячи раз ценнее. Говорят, от меня всегда веяло ощущением какой-то безопасности. Пока я рядом, не случится ничего плохого. Я не допущу. Я помогу. Я согрею. Спалю дотла все, что нам угрожает — если понадобится. Тебя — никогда. Я никогда особо и не задумывался об этом, потому что это не было чем-то, что требовало сознательных усилий. Я, вроде как, никогда не страдал неуверенностью, и, вроде как, всегда был хорошим парнем с хорошими целями и идеалами. Люди бывают разными, и пускай, в общем, бывают, у них какой-нибудь там свой путь, у меня свой, и дел очень много, а времени мало. Я знаю, отцу есть чем гордиться. С Кэйей начал задумываться. С ним я вообще начал задумываться слишком о многом. Его внутренняя сложность, неоднозначность, многослойность, противоречивость, весь этот образ, который никак не ухватишь руками, все это словно стало не то естественным дополнением, не то естественным противовесом моим однозначным методам и простым идеалам. Еще до того, как мы сблизились с ним в этом смысле. Хотя и это было, наверное, неизбежно. Потому что Кэйа отчаянно стонет в мои губы так, словно сейчас умрет, и вцепляется пальцами в мои плечи, пытаясь не то отстранить, не то притянуть ближе, все-таки притягивает, и, на секунду отрываясь от губ, шепчет мое имя, хватая горячий летний воздух, так, словно вся его жизнь сейчас в одном этом имени, и я в этот момент чувствую, будто сам умираю, что-то такого окраса и силы, чего не то что никогда раньше не испытывал, даже подумать не мог, что такое бывает. — Подожди, пожалуйста, сейчас... Люк, я... подожди, подожди, подожди чуть-чуть, хорошо? Он звучит растерянно, возбужденно, снова испуганно — все это одновременно. Это один из таких моментов. Канат, натянутый над пропастью. Отстраняться резко нельзя, и Кэйа может подумать, что он мне противен. До сих пор не понимаю, почему вообще он так может подумать, я никогда и никого в жизни не видел красивее, и абсолютно уверен, что уже не увижу, но давно оставил попытки действительно понять Кэйю в этом смысле — просто знаю, что может. Давить дальше нельзя. Заставлять Кэйю делать то, чего он не хочет, нельзя ни в коем случае, даже если он сам никогда в жизни не объяснит, почему именно не хочет сейчас, если хотел еще минуту назад. Кэйа настолько же уязвим, насколько и эгоистичен. Он думает в этот момент о собственных желаниях. И — он их совершенно не понимает. Он беспокоится о себе и боится себя самого. Это странно, а еще страннее то, что я никогда не чувствую себя в большей степени на своем месте, чем в эти эфемерные, хрупкие, почти болезненные моменты. Я провожу губами по чужим губам, не проникая глубже, просто скользя влажной кожей по коже, прижимаюсь к уголку рта, целую одними губами, задержавшись так, вдыхаю короткий судорожный выдох из чужого рта в свой собственный и медленно отстраняюсь. Кэйа автоматически тянется следом. Я замираю и жду, пока горячая дымка отчаянных голых инстинктов в его глазах сменится пониманием и растерянностью. И улыбаюсь, спокойно и осторожно, и глажу его лицо кончиками пальцев. Мы сидим, прижимаясь друг к другу мокрыми лбами, ощущая на влажной от пота коже тяжелое дыхание, я держу его горящие щеки в руках, а он прижимает сверху своими еще сильнее, и тоже улыбается как-то одновременно абсолютно счастливо и абсолютно разрушенно. Волосы падают на лицо, я сдуваю их губами, одновременно задевая лицо Кэйи и смахивая куда-то в сторону длинные синие пряди. Он смеется и парадоксально выглядит в этот момент еще желанней и еще уязвимее. — Мы сейчас... просто посидим так, Люк? Просто посидим. И мы сидим. И смотрим куда-то за горизонт, сжимая руки друг друга, и говорим обо всем на свете, и без конца смеемся, хотя я уже даже не помню, над чем именно, и его волосы щекочут мои плечи, а мои летают где-то вокруг спутанным огненным ореолом. Кэйа ложится на траву странным движением, одновременно ломаным и изящным, так характерным для него в последнее время, когда осторожность и напряженность ранней юности и позднего детства постепенно сменяются чем-то новым, соблазнительным, тягуче-пронзительным, совсем незнакомым, и так же ломано и одновременно мягко тянет меня за собой. Я ложусь рядом, смотрю в синее небо, щурясь от солнца. Сегодня нет облаков. С Кэйей все совершенно другое, даже небо. Я так и не смог понять, чем именно, в чем точно это отличие, просто — другое. Он шевелится рядом, кладет голову мне на плечо, подтягивает колени, почти сворачиваясь в клубок, снова ищет руку своей. Слишком быстро дышит. Длинные ресницы цепляют щеку. Я чувствую, как суматошно колотится его сердце. — Люк? — Да? — У тебя бывает такое, будто тебе кажется, что ты был создан для этого момента? Я не слишком понимаю, но, кажется, чувствую то, что за словами. Но, как и во всем, что касается чувств, ни в чем не уверен. И говорю совсем не то, что хотел бы сказать. — Для какого момента? Никогда я не был хорош в формулировках. Кэйа все знает и так. — Просто, для этого. Ты понимаешь?.. Я снова отвечаю что-то не то. — Мне кажется, ты создан для гораздо большего, чем просто какой-то момент. — А что, это тебе решать, для чего я был создан? — Кэйа теперь звучит почти обиженно. В последнее время его настроение меняется слишком быстро и непредсказуемо, но при этом не кажется, что он сам им не управляет. Так, как я почти весь сознательный возраст экспериментирую с мечом и глазом Бога, он теперь словно экспериментирует со словами, интонациями, выражением лица, отношением, дистанцией, эмоциональным подтекстом, и пробует все это первым делом конкретно на мне, словно пытаясь лучше понять, какие слова людей радуют, какие воодушевляют, какие делают больно и задевают, какие заставляют почувствовать себя чем-то большим, чем ты есть на самом деле. У меня нет вообще никакого оружия против него. Точнее, способов много — игнорировать в упор, обращая внимание только на смысл, а не на интонации, просто уйти, сказав, что его игры мне не интересны и пусть тренируется на ком-то другом, подойти ближе, молча положить руку сверху на тонкие губы, чтобы наконец замолчал, смотря, как расширяется звездочка в огромном голубом глазу и краснеют щеки — это он не может никак контролировать. Говорит Кэйа. Он всегда говорит много всякого. Действую все равно я. Но конкретно на поле Кэйи, на поле хитрых формулировок и вкрадчивых интонаций, у меня нет вообще никакого оружия, и он это знает. Этот новый Кэйа часто чертовски меня раздражает. Очень часто заставляет почувствовать себя неуклюжим и глупым. Часто сбивает с толку. Конкретно сейчас мне плевать. Я не слушаю, что он говорит. Я перекатываюсь по траве, сминая его губы своими, и шепчу в прохладную кожу. — Какой же ты красивый, Кэйа. Кэйа. Кэйа. Кэйа. Кэйа. Кэйа. Мой Кэйа. Только мой. Навсегда. Веришь? И он снова покрывается румянцем, вцепляясь в мою ладонь, и он на самом деле такой красивый, что это практически больно. Должно быть, я влюблен. Наверное, я люблю его. По-видимому, любовь ощущается именно так. — Люююк... — он снова теми же невозможными изящно-ломаными движениями тянет меня к себе, на себя, выгибается, прижимаясь ближе всем телом, одним отчаянным долгим импульсом, откидывает голову, открывая шею с пульсирующими нитями артерий и вен, трава щекочет кожу, все вокруг залито солнцем. Я понимаю, что он имел в виду. Я совершаю первую, единственную и основную ошибку. Плавая в отравленной дымке между искрящимся солнечными бликами миражом и залитой лихорадкой реальностью, не понимая, где первое, а где второе, я повторяю покрытыми коркой крови и гноя губами в ответ его имя.