День вишни

Джоске отделяет вишневый черешок от ягоды; черешок – в сторону, к горке уже отложенных, ягоду – в рот, размеренно прожевать, наблюдая за тем, как сосредоточенно пыхтит Окуясу в попытке завязать черешок в узел языком. Он вычитал про это черт знает где, как способ научиться целоваться, и заявился к Джоске на порог с полным ведерком ягод. А теперь грызет с досады уже десятый черешок, ведь счет успешных узлов равен по-прежнему нулю, хотя они сидят на крыльце заднего двора уже больше получаса, и Джоске скоро лопнет от съеденных ягод. Не то чтобы Джоске жалуется. Есть во всем этом что-то уютное: в том, как чуть печет – но еще не припекает, большая разница – летнее солнце, как заставляет морщиться от кислинки вишня, как лает собака в соседском дворе, как глупо выглядит Окуясу с высунутым языком, пытаясь сотворить с одиннадцатым черешком нечто подобное средневековым пыткам. Зрелище презабавное и до того нелепое, что хочется запомнить как можно лучше – достать позже, зимой, воспоминание из солнечной копилки, чтобы погреться. Дурака Окуясу только жалко, мучается ведь. — Может, ну его, на людях сразу научишься? — Нельзя, Джоске, я налажаю, и все сбегут, — Окуясу снова вертит во рту многострадальный черешок, оттягивая языком щеки то в одну, то в другую сторону. Он определенно делает что-то в корне неверно с самого начала. — Попробуй на ком-то кто не сбежит? Не знаю, на мне, например. Что он только что ляпнул, Джоске понимает только по тому, как стремительно краснеют у Окуясу уши, и по изданному им звуку подбитой задыхающейся чайки. Джоске никогда не слышал, как задыхаются чайки, но уверен, что звук должен быть именно такой. Он не знает, насколько красным стал сам, и чтобы притвориться, будто ничего не было, жует сразу пять ягод за раз, так что от кислого вкуса его лицо кривит и плющит, а Окуясу не может сдержать от такого вида смеха. И как бы глупо ни было, даже это Джоске хотел бы запомнить. Потому что – понимание не бьет под дых, но накрывает с головой, как водная толща, – он имел в виду именно то, что сказал; он хочет именно то, что сказал, и это чувство… что-то удивительно теплое. Как майский ветер. Предвкушение на кончиках пальцев. Ему лишь страшно все-таки ошибиться в собственных чувствах и решении, стоит ли вообще это все того.

***

— Коичи, а как ты вообще понял, что… ну, влюбился в Юкако? Вопрос застает Коичи врасплох, а Джоске кусает трубочку в пакете с молоком, делая вид, будто спросил совершенно обыденную вещь, ответ на которую не так уж его и интересует на самом деле. И никому совсем не нужно знать, что момент для этого он хотел поймать уже с неделю, пока сегодня, наконец, не повезло: Окуясу задержался перед обедом. Коичи задумчиво протяжно хмыкает и неосознанно оттягивает несколько прядей своих волос, а заметив, дергается и шлепает себя по руке. — Юкако говорит, я всегда тяну себя за волосы, когда думаю, и от этой вредной привычки надо избавляться, — поясняет он смущенно. Вздох, который он издает сразу после, по тяжести сравним с камнем Анджело. — Знаешь это чувство, когда все внутри как будто перекручивает в тугой узел, и сердце еще так колотится, как после нормативов по бегу? Чувство, которое описывает Коичи, в общих чертах кажется знакомым, но ситуации, когда Джоске такое испытывал, и близко не связаны с чем-либо романтическим. Ему все же удается заставить себя кивнуть. — Что-то такое я чувствую рядом с Юкако. Когда смотрю на нее, держу за руку, мне как будто хочется оказаться в любом другом месте мира, так далеко, как только возможно, но одновременно я не смог бы быть где-то еще, кроме как рядом с ней. Это ведь, ну… и есть те самые бабочки в животе, правда? Что это, если не любовь? Джоске почему-то уверен, что это что угодно, но точно не любовь, и если пресловутые бабочки в животе и вправду такие, он никогда не хотел бы испытать их на собственной шкуре. Но спорить он не решается и все осторожные возражения оставляет при себе, не рискуя разрушить воцарившийся хрупкий мир: злить Юкако себе дороже. Особенно, если от ее неожиданного появления из-за поворота у него самого сосет под ложечкой, и все внутренности связываются в тревожный узел. И это уж точно не от любви.

***

Он мог бы посоветоваться с мамой. Но историю о том, как она повстречала его непутевого отца, Джоске слышал даже больше, чем тысячу и один раз, и не то чтобы история была счастливой. В несчастной любви к одному и тому же человеку на протяжении всей своей жизни, в отличие от матери, он видел нечто невыносимо тоскливое, и считал себя умнее, чем нужно для того, чтобы повторить эту участь. У него все случится точно так же попросту не могло. Подгадав момент, когда дом пустует, и мама точно не сможет подслушать, Джоске решает обратиться к последнему ответственному взрослому, которого он знает. Спустя пару минут, потраченных на то, чтобы побороть неуверенность и взять в руки телефонную трубку, он впопыхах набирает номер Гранд Отеля Морио, случайно ошибается на одну цифру и дозванивается до неизвестной женщины, томным голосом предлагающей снять все, что на ней надето. Чуть не седеет и не ломает рычажок сброса звонка, когда понимает, что нарвался на услуги секса по телефону, и только потом набирает номер отеля правильно. Его соединяют с номером триста двадцать четыре. Джотаро почти тридцать, впечатление он производит человека рассудительного и надежного, да и в целом к этому возрасту нередко обзаводятся семьей – Джозеф, помнится, упоминал как-то раз правнучку, – думает Джоске, а значит, Джотаро точно должен что-то смыслить в отношениях между людьми. Как только гудки обрываются, все уверенность к его собственному разочарованию улетучивается, стоит зазвучать голосу Джотаро. — Здравствуйте, Джотаро-сан. Понимаете, тут такое дело… — заготовленные слова разбегаются прямо из-под его носа, смешиваются в нечленораздельные звуки, выталкиваемые изо рта, и все, о чем Джоске может думать – это о том, что он идиот, но отступать поздно. Спустя несколько секунд невнятного мычания, в которые Джотаро уже наверняка решил, что вражеский станд лишил его способности к речи, он выдавливает: — мне нужна помощь. И, конечно, не делает этим ситуацию лучше: Джотаро заметно напрягается, хоть и не звучит взволнованно. — На тебя или кого-то из твоих друзей напали? Говори куда подъезжать и опиши способности станда, все что заметил или предполагаешь, постараюсь добраться меньше, чем за полчаса, и еще… — Нет-нет, постойте, Джотаро-сан, никто ни на кого не нападал, все в порядке, — протараторил Джоске, пока дело не зашло слишком далеко. Судя по шуму на другом конце, Джотаро готов сорваться с места хоть прямо сейчас, и это, конечно, греет душу, но совсем ни к чему. — Мне нужен, эм, совет. Какое-то время из трубки не доносится ни звука, и Джоске скручивает в пальцах телефонный провод, нервно сглатывая, пока не слышит странный щелчок. Похоже на зажигалку. — По поводу стандов? — Нет, стандов это не касается. Джоске дает себе пару секунд, чтобы собраться с мыслями и четко сформулировать свой вопрос, но не замечает, как пара растягивается в тройку и больше, и его молчание постепенно становится абсурдным. — Только не говори что по учебе, — телефонная линия взрывается противным хрустящим шуршанием слишком громкого не то простого выдоха, не то вздоха, сквозящего разочарованием. — Нет, учеба здесь тоже ни при чем… постойте, а по учебе нельзя? В школе итоговые за семестр скоро, а вы ведь биолог, — звук на линии снова хрустит, не позволяя Джоске закончить, и спасает от самой постыдной в его жизни попытки заговорить кому-то зубы. — Поэтому и нельзя. Ближе к сути, Джоске. У Джотаро даже не повысился голос, но тяжесть суровой интонации действует, как ведро ледяной воды, и Джоске выпаливает на одном дыхании: — Мне нужен совет о любви. Это должно было звучать вообще не так. Джотаро снова молчит, и сквозь гнетущий фоновый шум телефонной линии Джоске представляет звук скрежещущих челюстей. Снова щелкает зажигалка, теперь дважды, как будто кольцо не сработало с первого раза. — Спроси деда, у него шестьдесят лет брака за спиной, — хладнокровно заключает Джотаро тоном, не терпящим возражений, и отвлекается: кажется, его кто-то громко окликнул. — Если это все, то мне пора идти. Джоске еще с полминуты осознает, как просто и примитивно Джотаро избежал неудобной темы, свалив все на Джозефа, пока телефонные гудки не становятся невыносимо раздражающими, и он не возвращает трубку на свое место. А затем смачно и от души матерится на всех Джостаров до десятого колена.

***

— Как распознать влюбленность я тебе не объясню, но… — Джозеф пару мгновений задумчиво чешет бороду, словно бы решая, стоит вообще заканчивать фразу или нет, — но точно могу сказать, что сначала нужно подраться. В парке весело щебечут птицы, недалеко с громкими криками развлекаются дети подобием игры в футбол, на коленях у Джозефа что-то на своем непонятном младенческом бормочет Шизука. Джоске чуть не давится прохладным соком, ломает кашлем всю идиллию летних звуков и хрипит: — Чего? — Не смотри на меня, как верблюд, которого пытаются пришпорить кактусом, я серьезно. Ничто не показывает лицо человека лучше, чем то, как он дерется, а поговорить нормально можно и потом. А можно даже и не говорить вообще, само обойдется, — Джозеф всплескивает руками, точно в целом махнул на способность людей разговаривать друг с другом, чем вызывает восторженный хохот Шизуки. Малышка тянется кулачками к рукам Джозефа, будто смогла бы их поймать, и Джоске, глядя на это, даже умилился бы, если не пытался найти в чужих словах хоть какой-то здравый смысл. — Старик, ты что, с женой дрался? — он сипит это настолько тихо от ужаса, что приходится повторить еще раз, погромче. — В том и дело, что нет, — вздох Джозефа так сильно разит досадой, что это сбивает с толка еще больше. Они молчат, в парке все еще щебечут птицы, но теперь тревожно и суетливо, словно гонят друг друга по своим домам-гнездам: вдалеке на небе медленно кучкуются тучи к дождю. — Мне, можно сказать, повезло, — повисшее молчание его голос разрывает слишком скрипуче, а в выдохе клубится тонкая печальная ностальгия, как пар на морозе. Джоске вдруг действительно видит человека, умудренного долгой жизнью, — и хотя я женился по глупости, когда чуть не помер еще слишком молодым и решил, что глупо умирать ни разу не женившись, мне на самом деле не на что жаловаться. Но повторять за мной не советую, вряд ли на земле найдется кто-то еще настолько же везучий, как я. Невеселый смешок Джозефа растворяется в неуютном ощущении того, что Джоске вскрыл что-то, куда лезть не стоило, и ему почему-то не хочется узнавать подробности — предчувствие слишком тяжелого и застарелого. Даже несмотря на то, как скребутся изнутри, почуяв неладное, взращенные обидой воспоминания ребенка без отца. — Давай-ка лучше вернемся в отель, а по дороге я расскажу, как отправил в космос древнего вампира-недобога, это поинтереснее будет, — Джозеф шустро подхватывает Шизуку, вскакивает на ноги и блещет настолько самодовольной улыбкой, что она молодит его лет на десять, пока вдруг не вспоминает, что он вообще-то слабый и немощный старик. Кашляет делано и снова сутулится. Джоске в правдивость историй не верит совсем точно так же, как и в «немощность», которую давно раскусил, и только фыркает, но со скамьи поднимается: дожди его волосам противопоказаны. — А насчет твоего вопроса, — Джозеф плетется раздражающе медленным шагом, — поговори с Джотаро. Он, конечно, тот еще моллюск в раковине, но его случай тебе подойдет. «Да вы издеваетесь», — думает Джоске и зло пинает попавший под ботинок камень.

***

— Совет о любви, значит? Какеин не смеется, не фыркает, не издает на самом деле ни одного хоть как-то намекающего на веселье звука, но Джоске все равно уверен, что тот в двух шагах от того, чтобы разразиться хохотом. А может, ему всего лишь кажется: если холодная рассудительность Джотаро действует по-своему успокаивающе, то за безмятежным фасадом и нарочитой вежливостью Какеина ему все время мерещится тщательно скрываемая острота. Опасная, беспощадная и жестокая. Сложно сказать, в том ли дело, как цепко и внимательно Какеин всегда осматривается по сторонам, прикрываясь затемненными линзами очков; или в том, как он не гнушается использовать станд на самом Джоске и остальных, если считает, что они действуют опрометчиво; или же в чем-то еще. Им, пожалуй, чертовски повезло быть с Какеином на одной стороне. Тем более странным казалось то, что он, вероятно, является одним из немногих людей, с кем Джотаро комфортно – настолько часто Джоске видит их вдвоем. — Не дуйся, Джоджо, нам нужен перерыв в научных изысканиях, даже я не могу слушать о морских звездах вечно, — теперь Какеин действительно улыбается, едва-едва, самым краем губ, и это точно не насмешка над Джоске. С одной стороны градус его нервозности убавляется, с другой Джоске вообще перестает что-либо понимать, ведь Джотаро ничего не отвечает и даже спускает Какеину с рук нелепое прозвище. Только хмыкает, тянет пониже козырек кепки и послушно собирает все разложенные на столике листы бумаги с изображенными на них непонятными графиками, диаграммами и снимками черт знает чего, кажется, в разрезе. Даже не бормочет излюбленное: «ну и ну». А ведь Джоске наткнулся на них в кафе случайно и, решив, что второй раз Джотаро по телефону с ним точно не заговорит, а другой возможности может и не представится, абсолютно сознательно помешал тому, чем бы они ни занимались. Он был почти готов драться, а в итоге даже никого не разозлил. — И с чего ты взял, что обращаться к Джотаро с таким вопросом хорошая идея? — Какеин подливает себе чай, жасминовый судя по запаху, снова обращаясь к Джоске, и мельком, почти незаметно, следит за ним. Очки спрятаны в кармане его плаща, и направление взгляда теперь очень легко заметить. Джоске чувствует себя как на допросе, хотя задавать вопросы собирался сам, и говорить с Какеином ему совсем не хочется. От холодка по спине волосы чуть не встают дыбом. — Джозеф как-то упоминал, что у Джотаро-сана есть дочь, и я подумал, если есть дочь, то может и… — Я разведен. И брать пример с моего брака точно не стоит. — А почему? — любопытство сгубило многих, но Джоске видимо сгубит отчаянье, если никто в его странной семье действительно не знает, как должны работать отношения между людьми. — Это было... — "ошибкой" Джотаро не договаривает, хотя слово явно крутится на его языке. Отчего он не хочет его озвучивать, Джоске остаётся только гадать: не то не может себе позволить, не то действительно не хочет произошедшее ошибкой считать. Зато подходящие слова неожиданно находит Какеин и договаривает за него: — Неудачным опытом, так случается. — А вы откуда знаете? Какеин странно едва заметно дёргается, точно старается не поперхнуться чаем, который решил отпить в этот самый момент – не ждал, что Джоске хватит наглости тянуть из них все щипцами. — Я... Наблюдал. Такое тоже случается, — от того, как аккуратно он подбирает слова, Джоске подозрительно щурится. Не то чтобы он имеет вправду хоть какие-то подозрения – любые ниточки, которые он пытался бы связать между собой, расползаются на волокна, только больше путаясь, – но показывать свое недоумение Какеину нельзя. — Я поторопился по глупости и наломал дров, — Джотаро переводит внимание снова на себя, — вот тебе и совет: не спеши и думай. Он тянется к своей чашке с кофе, но на полпути ставит ее обратно – забыл, что кофе давно выпит, и, не имея теперь возможности занять руки, скрещивает их. Не будь Джотаро тем, кто он есть, – то есть всё-таки устрашающим на первый взгляд человеком огромного роста, – выглядело бы даже забавно. — Если бы "подумать" мне помогло, я бы не расспрашивал всех подряд. Последняя надежда Джоске испускает дух где-то между упомянутым Джотаро «по глупости» и безразличным пожатием его широких плеч – больше ничего не скажет. Может, это «по глупости» у них семейное, и хочет Джоске того или нет, а все равно натворит дел? Велик соблазн от досады стукнуться лбом об стол – для чего он явно не слишком-то устойчив, – но за секунду «до» его чаяниям дают неожиданный шанс возродиться: — Если тебе это поможет, то я свой выбор сделал в семнадцать и ни разу в нем не сомневался. Я точно ни с чем не спешил, но и не то чтобы много об этом думал, – ни скрытой язвительности, ни осуждения, ни... пожалуй, ничего из того, что Джоске от Какеина почему-то ждал все это время, хоть и не имел на это никаких оснований. — А как это случилось? — Я был под контролем чужой способности, а первое, что увидел, когда очнулся в своем уме – лицо того, кто меня спас. И оно как-то… само, это и не объяснишь, — Какеин сказал бы больше, если бы мог, но только неловко разводит руками и следит теперь почему-то за Джотаро. Точно так же мельком, почти мимолетно. — И никаких бабочек в животе, скрученных нервов, тошноты? — Не припоминаю ничего подобного. Это всегда было… что-то теплое. Как майский ветер. Со стороны все-таки доносится тихое: «ну и ну» — со смешком, а Джоске удивляется найденной вдруг за фасадом мягкой деликатности. Острота никуда не исчезла – он все равно не сомневается в том, что Какеин выбьет что угодно и из кого угодно, даже Джотаро, если посчитает нужным, но грани очень по-человечески сглаживаются. В том, что считал его надменным чудовищем, способным жестоко расправится с каждым из них, Джоске, пожалуй, не признается никому и никогда. — Чтобы хоть что-то понял я, пришлось почти увидеть чужую смерть, — вдруг говорит Джотаро настолько, казалось бы, безучастно, что на долю секунды у Джоске стынет в жилах кровь. Едва ли он знает Джотаро достаточно хорошо, но все равно замечает, как что-то едва уловимо меняется в его взгляде, неспрятанном под козырьком кепки, как можно было ожидать, и направленном, как ни странно, тоже совсем не на Джоске. Какеин смеется негромко и так щемяще по-человечески – но, черт возьми, какой же у него ужасный смех, – а мир переворачивается с ног на голову, снова спутывает все нити-догадки, однако оставляет конец, за который Джоске нужно потянуть. — Ты эгоист, Джотаро, — обвинение совсем беззлобное, а Какеин, наконец, отсмеивается. — Может быть, — Джотаро хмыкает и улыбается ему в ответ. Джоске чувствует себя почему-то лишним, а потом видит, как под самым краем столика исчезает зеленая лента иерофанта, чтобы мелькнуть снова с другой стороны и скрыться за полой белого плаща. Он, очевидно, не должен был этого заметить, но то ли Какеин недостаточно осторожен, то ли Джоске слишком проницателен и интуитивно знает, куда смотреть. Как бы то ни было, паззл складывается. Связываются между собой все обрывки чужих рассказов и воспоминаний – а Джотаро ведь говорил, что они с Какеином подрались в их первую встречу, – все мимолетные мелочи и детали, и единственное, что остается неясным – это почему нельзя было рассказать все сразу. Но главное, Джоске находит то, что искал. И это что-то теплое, как майский ветер.