Она

Стоя над раковиной в туалете, Малфой вот уже целый час плескал то лицо, то руки в холодной воде. На дворе и так стоял январь, так еще и сквозь закрытые окна пробивался холодок – последний наследник древнего рода рисковал тотчас же свалиться от какого-нибудь менингита, никакое адское пламя даже не поможет. А пламя внутри, особенно внизу, все также бушевало. Ебаная Грейнджер. Драко был готов остаться в этом туалете навсегда, лишь бы не выходить в коридор и снова столкнуться с ней. Не увидеть ее вечно запутанное воронье гнездо из волос, не услышать звонкий смех от очередной тупой шутки Уизли, не вдохнуть запах ванили – интересно, это был ее парфюм или Гермиона действительно так пахла? Гермиона. Он теперь ее по имени блять называет. Докатился. Пульсация в висках только усилилась. То ли от обмороженных пальцев рук, то ли от отчаянной попытки прогнать грязнокровку из своей головы. Драко схватился за голову, начал постепенно опускаться вдоль стены вниз. Сел на слегка разбитый кафель рядом с раковиной, закрыл глаза. Хорошо, что Снейп был уже мертв. Да, за такие мысли неплохо было бы ударить себя по башке. Именно по вискам, которые гудят. Но сейчас бывший профессор зельеварения хотя бы не станет искать его по всему блядскому замку как тогда, два года назад. Не найдет его снова расплющенным в туалете – спасибо, Мерлин, что в этот раз хотя бы без сектумсемпры – не спасет, зачем-то, от неминуемой смерти. Не станет, сидя в лазарете, напоминать о долге и служению высшей цели. Лучше бы его еще раз ебнуло сектумсемпрой. Лучше бы он сам тогда умер от рук Темного лорда, чем остался в этой вечно тянущейся и бессмысленной тьме, в которой редко, но пробивается лишь один тоненький лучик света. Которую зовут Гермиона Грейнджер. Драко Малфой не мог вспомнить, когда заметил ее в первый раз. Он знал, что на гриффиндоре учится грязнокровка, которая изо дня в день портит его репутацию самого умного ученика Хогвартса и репутацию всего магического сообщества в целом. Он знал, что она якшается с Избранным, который даже руку ему при встрече не пожал. Он знал, что после войны она сошлась с этим вонючим нищебродом Уизли, который даже цветочек ей за все это время не подарил – узнал сам, когда в очередной раз услышал ее за углом, разговаривающей с Джинни, и остановился, спрятавшись за колонной в тени. Все-таки нищебродство это не только, когда у тебя галлеонов нет. Это когда у тебя даже мозгов нет. Даже Поттер и то выбирал не раз подарки своей ненаглядной Джинни в, казалось бы, уже всех лавочках Косого переулка. Мог бы и подсказать своему лучшему другу как ухаживать за женщинами. За такими, как Гермиона. Сам Драко ни разу не дарил подарки своим девушкам. Но это от того, что они ему нахуй не сдались, а Рон... он вроде как любил ее. А сам Драко? Что он к ней испытывал? Любовь? Ревность? Желание? Иногда казалось, что все вместе. А иногда – что ничего из этого. Что испытывает лишь пустоту внутри, которая так и не заполнилась ничем после войны. Вода, которую он так и не закрыл, начала потихоньку капать на рядом лежащий кафель, попадая на лакированные ботинки слизеринца. Тот лишь усмехнулся от того, что забил своими соплями водосток Хогвартса. Дрожь перешла с холодных рук на шмыгающий нос, а также на посиневшие губы – их Драко в зеркале не увидел, но чувствовал насколько они затвердели. Все повторяется: ванная, раковина, холодная вода, сидящий рядом на полу Драко Малфой.

***

В канун рождества он думал, что такое с ним больше не повторится. Родители созвали тогда весь оставшийся высший свет, вылизывая каждому приверженцу грязнокровок и осквернителей крови задницу. Надо же как-то возвращать себе былое имя. Уже от этого вида Драко стало плохо. И еще хуже, когда в Малфой-Мэнор вошли Гринграссы. Еще тогда Люциус говорил сыну об Астории как о хорошей пассии для него, но Малфой-младший не придавал значение словам поехавшего после войны кукухой отца. До тех пор, пока Астория Гринграсс не села с ним за один стол и не улыбнулась своей белоснежной улыбкой – спасибо красной помаде за это. Тогда Драко Малфой еле-еле успел добежать до уборной и спустить весь рождественский ужин в унитаз. Молился, чтобы никто не заметил его подкашивающиеся ноги, когда он извинился перед гостями и встал из-за стола, чтобы никто не зашел в незакрытую дверь и не начал в очередной раз причитать «Да, всех нас эта война помотала». О да. Особенно мистера Гринграсса, который вообще отдыхал вместе с семьей тогда в мае девяносто восьмого. Который узнал о том, что происходит, лишь когда вернулся в Англию, и с тех пор стал посягать на все выплаты от Министерства Магии, которые та выплачивала пострадавшим – у него же дом тогда сгорел из-за Пожирателей. Великий блядь мученик. Драко было противно. От всего того, что происходит рядом с ним. Происходило все эти годы, а он, как слепой еблан, не замечал. Битва за Хогвартс открыла ему глаза, разлепила их ясным небом утром второго мая. Жить с ложью он научился. Его научили. А жить с правдой? Как жить с тем, что Темный Лорд оказался и не Лордом вовсе, а потерявшимся еще в детстве мальчишкой, коим рисковал стать и сам Драко? А пожиратели — не благородными ребятами, борющимися за магический мир, а обычными нахлебниками на службе диктатора? Как жить с этой правдой? Дверь скрипнула. И Драко замер прям над ободком унитаза, пытаясь убрать свисающую слюну со своего рта. — Драко? — позвал его бархатный женский голос. Это была не мама. И не какая-то ее подружка, сватавшая своих дочерей ему в жены. И даже не вечно пьяная мать Блейза, которая позволила тогда сыну укатить вместе с Тео в Болгарию – на ежегодные зимние игры по Квиддичу. Драко тоже хотел поехать. Но ему предстояло «возвращать честь семьи». — Я..., — прокряхтел юноша, пытаясь встать с пола. Это оказалось тяжело сделать, когда из тебя вышла не только рождественская индейка, но и все то, что ты уплетал за последние несколько дней. Была дикая слабость. — Не вставай, — подошла к нему девушка и коснулась плеча. — Я говорила мисс Паркинсон, что приносить ее фирменный пирог на Рождество – не лучшая идея. О, блядская мисс Паркинсон. Такая же тупая, как и ее вечно ноющая дочурка. Драко Малфой просил Мерлина, чтобы Пэнси не вернулась в Хогвартс, чтобы еще год пытаться добиться его расположения. Не послушал. Как всегда. Блондин медленно повернулся лицом к незнакомке. Положение и так было плачевным, терять было уже нечего. Но когда он увидел кто пришел к нему, то понял – было чего. — Астория? — сдвинув брови, слизеринец не поверил в то, что видит. — Тори, — поправила его девушка. — Можешь называть меня просто Тори. Миниатюрная дама, которая бы дышала Малфою в грудь, если бы поравнялась с ним, подобрала подол платья и села рядом – на пол. Ее туфли на невысоком каблуке аккуратно показались из-под кружева, который заканчивал шлейф. Она сидела как маленькая девочка, которую одели на воскресный ужин. Как принцесса, уставшая делать реверансы гостям и наконец-то усевшаяся без скромности на холодную плитку их ванной. Хотя пышность платья точно обеспечивало ей мягкую подушку в районе пятой точки. Миссис Гринграсс даже умудрилась напялить на ее собранную тугую прическу что-то типа диадемы, которая смотрелась смешно, но чертовски мило. — Ты выглядишь как рождественская елка, Тори, — усмехнулся Малфой, видя, как блестки на ее платье сверкают от тусклой лампы в комнате. — Да, меня уже пару раз с ней спутали, — скривила губы Астория, сложив руки на пышной юбке. Ей было стыдно за свой внешний вид. За то, какой ее хотел показать отец. И за то, какой она сейчас является в глазах Малфоя-младшего. — Тебе не обязательно здесь со мной сидеть, — сказал Драко, чувствуя, что на подходе второй рывок к унитазу. Блевать при Гринграсс не хотелось, и так уже придется как-то восстанавливаться в ее глазах. Может, подарить какое-нибудь украшение из ювелирной лавки? — Не волнуйся, меня тоже тянет блевать от всего этого пиздеца, — сказала она, снимая корону со своей пушистой гривы. За короной последовало падение ее наспех собранных кос в пучок, а вместе с ними – и предубеждения Малфоя в аристократичности девушки. Он прыснул от смеха. Так, что чуть не наблевал на ее красивое платье. Да, по сравнению со всем остальным, во что нарядились в тот день дамы, ее платье было действительно красивым. Так они тогда и просидели все рождество в туалете, рядом с нечистым и отдающим запахом отходов унитазом. Сидели и разговаривали о том, как мисс Забини вешается на очередного представителя чистокровных, а мистер Нотт втихаря гложет огневиски. Малфой узнал, что мать Астории умерла, когда ей не было еще и трех лет. А Гринграсс узнала, что Малфой понятия не имеет, что такое «Магловский джаз». — Ты обязан послушать их знаменитого Гарри Джеймса! — Мерлин, какое ужасное имя! — Да, знаю. Зато музыка у него обалденная. Особенно «It’s Been a Long, Long Time». — Ха! А ты мне дашь послушать, Гринграсс? — Заметано, Малфой!