Где Джонни?

Время не лечит, но он ни на что не жалуется. Раны не заживают, но покрываются нечувствительной коркой, и все так же гниют где-то внутри, но у него сейчас нет времени, чтобы думать об этом. У него много дел, а ночью их будет еще больше. Время не лечит, но и хуже, наверное, уже не сделает. Кэйа все так же маячит перед глазами, пьет взахлеб, крупными глотками, словно в последний раз, и Дилюк думает, ведь он, должно быть, даже не успевает почувствовать вкуса, смеется, смеется, смеется, растягивает губы в широкой пьяной ухмылке, а потом, когда Дилюк периферическим зрением скользит по раскрасневшемуся лицу, кожей почувствовав на себе чужой взгляд, болезненно и уязвимо улыбается, совсем по-другому, словно сейчас упадет и разобьется на тысячи осколков, словно он уже падает. Он вспоминает старую полу-загадку, полу-анекдот, который как-то во время вечерней смены услышал от пьяной компании в таверне. «Однажды один искатель приключений без веревки сорвался в глубокую пропасть, и его друг кричит ему сверху: — Джонни, ты жив? — Да. — Ты в порядке? — Да. — Голова цела? — Да. — Руки-ноги целы? — Да. Вопрос: где Джонни? Ответ: Джонни еще летит» Резкий звон вырывает его из собственных мыслей. Кэйа смотрит потерянно, словно не понимая, что именно только что произошло, на полу вино красной лужей расползается вокруг стеклянных осколков разбитого бокала, и Дилюк глотает все первые пришедшие в голову слова про возмещение ущерба, про то, что нельзя напиваться до такого состояния, про то, что рыцари не могут уследить за собственной выпивкой, но почему-то считают себя способными защитить город, про то, что, по справедливости, Кэйа должен сначала убрать за собой этот беспорядок, а потом выметаться из его таверны, потому что — Все в порядке? — ...Да. Кэйа еще летит, думает он. *** — Сколько ему осталось? Дилюк хотел бы сформулировать все иначе, не так резко, хотя бы «сколько у него времени?», хотя бы «сколько времени еще есть в запасе?», но в мыслях совсем другое, и выходит так, как выходит. Альбедо, впрочем, тоже нет до деликатности формулировок никакого дела. — Не могу сказать точно. Развитие болезни зависит от множества факторов, я могу лишь предполагать. — Сколько ты предполагаешь? — Месяц. Два. Если мой последний эксперимент даст хоть какой-то эффект, возможно, чуть больше. Дилюк вертит в руках какой-то пузырек с густой розовой жидкостью, отрешенно смотря, как острые грани флакона вспыхивают в холодном свете лабораторных ламп. — Алхимия же создает все подряд из ничего, да? С чувствами так не работает? Альбедо смотрит долгим изучающим взглядом, а потом почти улыбается уголком рта, только глаза остаются мертвыми и холодными. — Нет, Дилюк. Алхимия может многое, но с чувствами так не работает. Я изучал этот вопрос и сказал бы, если бы мог здесь хоть чем-то помочь. Они сидят друг напротив друга, человек, который давно не чувствует себя живым, и почти человек, который никогда живым и не был, и каждый думает о чем-то своем под монотонное бульканье сублимационной установки в углу. Дилюк уходит, неся в руках непрозрачный пакет, набитый склянками и свертками с измельченной травой. Этого должно хватить на какое-то время, через неделю Альбедо должен приготовить еще. Это, наверное, даже не чувства уже, просто какие-то рефлексы, инстинкты вечного спасателя, но он не может просто отвернуться и ничего не делать. Он стучится в дверь и натягивает на лицо что-то похожее на улыбку, ощущая натяжение мимических мышц, но ничего кроме. — Привет, Кэйа. Не хочешь какое-то время пожить на винокурне? Все очень соскучились по тебе. *** — Ты ведь понимаешь, что сейчас с Кэйей? — Понимаю. Что это меняет? Джинн молчит целую вечность, смотрит куда-то в сторону, мнет в руке край бирюзового плаща, но, когда снова переводит глаза на Дилюка, взгляд острый и твердый. — Ничего? Только голос все еще дрожит, словно у ребенка, обиженного смертельной несправедливостью, с которой он все равно ничего не может сделать. — Ничего. У Дилюка голос не дрожит, а внутри так холодно, что уже ничего не болит. И добавляет совсем тихо, не поворачиваясь. — Прости, Джинн. Ты знаешь, лекарство одно, ничего другого пока не придумали. Не думаю, что я способен еще на любовь. Дело не в Кэйе. Может быть, кто-то скажет, что мне нет прощения, и, наверное, он будет прав, но, кажется, я так долго убивал в себе все, что еще способно хоть что-то чувствовать, что теперь просто не о чем говорить. Тогда нельзя было иначе. Я бы просто не выжил. Кто знал, что так выйдет? Никто не знал, что так выйдет. Дилюк сжимает в своих руках Кэйю, задыхающегося, почти теряющего сознание, хватающегося за его одежду трясущимися руками, пытающегося что-то шептать через хрипы и кровь, пузырящуюся в уголках рта, и хочет почувствовать хоть что-то, хоть на секунду сломать, разбить, спалить глухую каменную стену, но за ней лишь земля и трупные черви, неспешно копошащиеся в загнивающем мясе его счастливых детских воспоминаний. Он целует покрытые синим и красным тонкие губы, и Кэйю почти рвет массой из мятых лепестков и свернувшейся крови в его рот, он слышит отчаянное, лихорадочное, бесконечное я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебялюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлю — Я знаю, — говорит Дилюк одними губами. — Прости.