Оборотни

В частной и средней школе «Тринити» все могло быть быть очень просто, понятно, предсказуемо (просто еще один лик малолетнего, не по возрасту денежного покупателя): если бы знания Сэма снизошли с математической практики, собранной с метафизики уличного трактата о том, как толкнуть дурь школьникам подороже до канонически чинных, прилизанных догматов теории, за которые получают наивысшие баллы по алгебре и геометрии, то неуважаемый мистер Макдональд наверняка бы ответил бы с точностью первого ученика этого учебного заведения, какое будущее ожидает каждого его клиента. Сопливого и жалкого, покупающего траву и экспериментальные, списанные с рынка антидепрессанты, подобно лживой потаскухе с обочины скоростного хайвэя, что убивает, а не дает, — пирует на деньги чужие, однако, слезно и гневно прозвучит софистика доказательства, что нет — все на свои, заработанные, намоленные, выпрошенные. Родительские. Дети в одинаковых школьных униформах, мальчики и девочки из соседних школьных корпусов (в обрамлении колючей проволоки, более напоминающие все же подразделения элитного секретного концлагеря), мерно и своевременно, как Золушки, что вот-вот поспеют на первый бал, превращаются во взрослых. Надменные взгляды парней, оттачиваемые в микроклимате серпентария мужского коллектива, где интеллект, знания и отцовские деньги то и дело бросают друг другу вызов на бои без правил и до последней крови. Первые каблуки у девушек, вчерашних девочек, которые не научились толком обращаться со шпильками: ноги подкашиваются, будто у пьяных или потерянных душ, увязая в мокрой осенней грязи. И даже такими они воруют взгляды юношей из мужской части пансиона, что прожигают зрачками металл ограды, точно голодные оборотни из городских легенд. Кажется, стоит Берлинской стене рухнуть и начнется сотворение мира. Мужское и женское сольется в неуправляемом хаосе Содома и Гоморры, и лучше бы господу поспешить с потопом (благо, благословленный штат Коннектикут в эту сентябрьскую пору так щедро орошают свинцовые тучи). — Оборотень снова нападает. — Длинные акриловые ногти кислотного цвета из бросающих их на произвол миллениума героиновых девяностых, на его плече, взмокшем не то от слишком близкого трения этой одержимой им девицы, не то от слез небес, на которые так надеется почему-то Сэм, ибо в стене дождя спрятаться легче, чем в свете чистого девственного дня. Если так подумать, то и Сэм тоже — демон, что ненавидит солнце и то как, его видят люди, когда именют несчастье разглядывать. Сэм усмехается от того, в какой ад его уносят собственные мысли, а Трина вжимает когти ближе к его плоти. — Ты вообще читаешь газеты? — Разумеется, я проведу тебя домой. И про вечер в дайнере — помню. Он скажет то, что она хочет слышать. Дела идут хорошо, а господь учит делиться ужином, так говорил его проповедник отец, изгнавший Сэма в его четырнадцать из деревенского дома в святых степях богопослушного Арканзаса, в которых отсутсвие грехов ложно принималось людьми за добродетель. Сэм думает по-другому. 
В четырнадцать Сэм говорил без остановки, воевал как легионер и как крестоносец, нападая на каждое слово. Сейчас ему двадцать, и слова за весь его день можно собрать в жадную детскую горсть, сосчитать и загнуть на пальцах рук. К нему подходит кто-то новый. Четырнадцатилетний. Молчаливый, но лицо, на пороге мужского и женского — говорит столько, что Сэм вчитывается в эти черты как в книгу по демонологии. Сэм тушит сигарету о ствол молодого дерева с пожелтевшей, понурой листвой и кивает, слушает. В пяти метрах от юноши толпятся еще семеро, но это — не его стая, пускай и каждый хочет оказаться на месте смельчака. Мнутся, прячут глаза. А за их спинами, как за броней из свежего мяса прячется, покоится, думает, настоящее зло, сверкая стеклами очков. Кто-то из ребят, с уродливым шрамом, сшивающим слепую глазницу, услужливо держит над его высочеством раскрытый зонт. Свежее мясо, молодняк, бессмысленная стая, до удущения обнявшая какой-то нелепый лозунг, как веру в лучший мир после смерти, не подозревающие, что их священный артефакт — не более, чем позорный столб для публичной казни на площади…; но вся жизнь двадцатилетнего Сэма — ошибка, он не собирается раздавать прогнозы. Он просто продает дурь. — Сможешь? Найдешь? — вышедший к нему на переговоры, длинноволосый, с женственным, курносым профилем, и острыми лисьими скулами, и глазами, такими же зверино, первобытно горящими, предлагает ему список. Ему плевать на Трину, что пытается восхитить каждого нового, случайного парня, будто последнего в ее жизни: то ли Сэма позлить, то ли это — основной инстинкт королев женской школы. Сэм не помнит этого. Ему давно не четырнадцать. — Думай быстрее. Ты такой не единственный в этом городе. Незаменимых нет. «Это ты себе скажи,» — думает Сэм, не подозревая, насколько прицельно ударил бы, повалив эти хрупкие, хрустально звенящие, влюбленные четырнадцать. Трина оскорбляется. Сэм смеется. Зачем-то вместо бегло озвученного ценника и быстрого кивка он развязывает собственный рот, и не может молчать. — Эта дозировка — для зверя. Сэм не уточняет, что и зверя таких масштабов в их природе не существует. Наверное. Скорее всего. Не в их лесах, прозрачного, чинного Коннектикута. Сэм не верит в оборотней. Зверь убивает, ибо голоден, оставляя рваные раны, голые кости. Городской оборотень ворует и ломает, не попробовав внутренностей жадной пышущей желанием пастью. Так убивает лишь человек. Наслаждаясь. Юноша, играющий в девочку, куда величественнее чем это получается у его Трины, молчит, оборачивается на их короля, упакованного за надежным щитом юношеского мяса в семь слоев семи человеческих жизней. Толстые стекла очков снова блестят от невесомого движения головой, однако, именно так и движется зло, дышит смерть. Незаметно. Различимо для единиц, которые жаждут увидеть настолько, что отдадут за прозрение жизнь. Очкарик не прогадывает — Сэм вторит ему, кивая. — Достану. Когда они удаляются, у Трины портится настроение, и как всегда в такие штормы, она начинает много болтать. «Это какой-то кружок местных фриков… Они постоянно ходят толпой… Просиживают штаны в школьной библиотеке, а девчонкам из соседствующей женской школы на них наплевать.» Если все это и многое-многое другое сложить воедино — у Сэма собирается паззл. Одурманенный сативой мозг встанет на законное место, и четырнадцатилетний бойкий боец вернется из брошенного тысячу лет тому назад Арканзаса — бороться с ложными богами; за покровом принесенных человеческих жертв прячутся в сундуке Пандоры голодные демоны. И другой правды не существует — хоть обеги каждый чертов американский штат. Сэм потушит новый косяк о новое, молодое дерево с бронзовой листвой. — … Вот ты не такой, — завершает свой поток сознания Трина, хватая его как оборотень — смертельно и болезненно — под руку. Скорее оторвет, чем отпустит (пока не повзрослеет, уразумев, что впереди истекает соком еще три четверти пульсирующей, прекрасной жизни). — Верно, я лучший в этом городе продавец счастья, — у его малолетней любовницы разширены зрачки и настроение меняется как небеса над Техасом — из солнцепека — в вихры торнадо, богу стоит только щелкнуть пальцами. Он продаст эту партию и прекрасно заработает. В мире, где не существует оборотней, людей кроме него, четырнадцатилетнего безумия, двадцатилетней пустоты размером с космос, в котором ничто — за манкой, сладкой полудремой первоклассной сативы. Этой ночью — а Сэм всегда спит один — ему снятся кошмары. Кого-то терзают на подобии трона (то ли креста — но железного, с обивкой вульгарного бархата) и кто-то терзается сам, обхватив буйную голову руками; рыжие волосы, черные волосы, струящиеся пряди по плечам, пара красивых девушек — как две стороны одной золотой монеты (совсем не похожи на Трину — будто купаны в грязи, а затем чищены до блеска собственным самообманом); кто-то приказывает, и на перчатке его — игра света со свастикой, а на юном, невозмужавшем теле — школьная униформа. Горят мосты и тела, на алую луну воет клыкастый оборотень, и голос его переливается струнами мертвого ржавого металла. Убивая, городской оборотень оставлял не кровь — а машинное масло и сладкие одинокие капли фруктовых соков. Сэм открывает книгу по демонологии, в которую поклялся не заглядывать со своих четырнадцати, которую увез из покинутого тысячу лет назад Арканзаса — как пямять. Сэм читает, читает, захлебывается до самого утра. Ему, словно четырнадцатилетнему, кажется, что все обязательно наладится, если бы только немного, совсем чуть-чуть вспомнить как воевать.