Колыбельная

Хюррем сидела у кровати спящей дочери Михримах и пела ей колыбельную на своём родном языке: Ой у гаю, при Дунаю Соловей щебече. Він же свою всю пташину До гніздечка кличе. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох Соловей щебече. Він свою всю пташину До гніздечка кличе. Ой у гаю, при Дунаю Там музика грає Бас гуде, скрипка плаче, Милий мій гуляє. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох Там музика грає. Бас гуде, скрипка плаче, Милий мий гуляє Ой у гаю, при Дунаю Стою самотою. Плачу, тужу, ще й ридаю Милий за тобою. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох Соловей щебече. Він свою всю пташину До гніздечка кличе… Хюррем Султан допела до конца, а затем внезапно вспомнила, как они сбегали в ночь вместе с Лукой, сбегали, весело смеясь и абсолютно не думая об окружающих. Мама часто смотрела на дочь после этого обвинительным взглядом, но молчала, ведь дело было перед свадьбой. А сейчас уже и мамы нет, и Луки, и все так изменилось. Давно прошли те дни, когда можно было весело, от души, смеяться и говорить то, что действительно думаешь, когда не надо было оглядываться по сторонам, выискивая взглядом предателей и убийц, не нужно было врать и изображать на лице радость. Ушло то время, когда жизненный путь не ощущался хрупким весенним льдом, где в любой момент можно уйти под воду. Тогда она жила счастливой жизнью и могла жить так дальше, если бы… Если бы не приход татар, если бы не назначенное в тот роковой день венчание в церкви, если бы не ее положение в гареме… Как много «если бы»… Хюррем зевнула и, подложив под голову руку, подумала, что все равно не все было так идеально, и та жизнь в селе никогда бы не заменила ей эту: полную власти, любви, ревности, интриг. Если бы не рабство, она никогда бы не встретила Сулеймана и не влюбилась в него так сильно, что иногда, казалось, она сходит с ума, не родились бы их замечательные дети…Глубоко вздохнув, рыжеволосая поцеловала дочку и прошептала: — Сладких снов, мой ангел…