миракл.

атсуму кидает рюкзак на диван и проходит к кухонной гарнитуре, наливает себе в стакан воды до краёв и пьёт залпом. вдох-выдох. киёми, сидящий на кресле у окна, одаривает его выжидающим взглядом и ждёт разъяснений. — я не могу с ним, — говорит атсуму быстрее, чем сакуса успевает открыть рот. стакан, сжатый в его руке, очень предостерегающе трещит. — я устал. — расстаньтесь уже, — отвечает сакуса равнодушно настолько, насколько вообще может быть равнодушным человек, и возвращается к пролистыванию ленты твиттера. камень. атсуму ставит стакан обратно на столешницу и подходит к дивану напротив кресла сакусы. он садится и закидывает на него ноги. смотрит на сакусу, желая привлечь к себе всё его внимание. — я люблю его, — говорит он, и на секунду ему кажется, что он убеждает в этом сам себя же. — не уверен, что это взаимно. — мы в отношениях семь месяцев! — расстанься с ним, — повторяет сакуса, и атсуму теряет весь воздух в лёгких. — тебе будет легче, правда. как бы ты сейчас не думал о последующей боли, ты не испытаешь ее. не больше, чем ту, что ты чувствуешь сейчас. атсуму пытается найти в словах сакусы смысл. атсуму кажется, что у него взорвется голова. — хорошо, — отвечает он. — хорошо. его голос звучит так жалобно-мерзко, что хочется выблевать внутренности. ему больно настолько, что самовозгорание вряд ли сравнится с тем, что он чувствует. он расстанется с ним завтра же. он больше не позволит ему ранить себя. атсуму не расстается. ни через день, ни через неделю, ни через две. когда сакуса узнаёт об этом, он закатывает глаза так сильно, что атсуму на секунду думает, что сейчас они выпадут из орбит. — зачем ты идёшь ко мне за советом, если все равно делаешь по-своему? — я не могу сделать этого, — говорит атсуму вместо ответа на вопрос. — мне серьезно страшно. — страшнее, чем сомневаться в себе из раза в раз и думать, что ты больше ничего не значишь? болевая точка. атсуму хочется ударить сакусу в лицо. — он сказал, что любит меня. — я тоже могу сказать, что люблю тебя, и, поверь, это ничего не будет значить. у атсуму замирает сердце. он начинает задумываться именно в этот момент. именно его он начинает считать точкой невозврата. точкой столкновения двух его миров. но он просит: — скажи. — зачем? — спрашивает сакуса и изгибает бровь. — хочу услышать, как это звучит, когда не имеет значения. сакуса закатывает глаза — снова. атсуму страдальчески фыркает. киёми убирает из рук телефон и поджимает к себе колени, сидя в кресле. — я люблю тебя, — говорит он настолько спокойно, что атсуму может сравнить тон его голоса с байкальской ровной гладью воды. он чувствует проблему где-то у себя в груди. где-то там, где сосуды начинают путаться друг с другом, а в сердце проникает что-то колюще-режущее. атсуму запоздало понимает, что это не то, что не имеет значения. потому что имеет. вселенских масштабов. он расстаётся с ним по переписке, отправляя сообщение на десять тысяч символов о том, сколько боли ему причинили своим холодом и как атсуму больше не может это терпеть. он не кидается обвинениями. он просто говорит о том, что они не подходят друг другу. в ответ через три часа приходит односложное: «прости» атсуму рад, что они расстались. когда атсуму показывает киёми сообщения, тот кладёт свою руку ему на плечо и говорит: — горжусь. атсуму выдавливает из себя улыбку. ему немного больно, но это то, что должно пройти через день или два. это опустошение, это вселенская пустота. он расстался и вырвал из себя всё живое. но он обязательно заполнит себя чем-нибудь снова. — что хочешь на ужин? — спрашивает сакуса минутой позже. атсуму отвлекается от бессмысленного мониторинга стены и поворачивается к нему, удивляясь. — ты собираешься готовить? — вероятно. что-нибудь кислое, чтобы думать, что такое сморщенное лицо у тебя не из-за человека, из-за которого ты настрадался по полной, а из-за какого-нибудь щавеля. атсуму смотрит на него так долго, что его глаза начинает щипать. это конечная, думает он, и позволяет себе разрыдаться. это конечная, и его ломает от всего так сильно, что стук его сердца разрывает ему барабанные перепонки. это конечная, и сакуса обнимает его за плечи, успокаивая, насколько может. они пьют чай в мертвецкой тишине, пока сакуса не заставляет его начать говорить. будто ему так и хочется послушать о том, как его прорывает на страдания. — я любил его, я так сильно любил его, что мне казалось, что моего сердца недостаточно, — выпаливает он и глушит последующий водопад слов глотком чая. — такая любовь душит, — говорит ему сакуса и поднимает на него взгляд черных глаз. атсуму ловит его и думает, что тонет. сакуса потопит его быстрее, чем безответная любовь. — может, и хорошо, что мы расстались. сейчас я хотя бы чувствую свободу. — да. ты достоин большего, мия. он почти давится чаем. большего, да? атсуму смотрит на сакусу слишком долго, но, видимо, недостаточно, чтобы он осознал.

///

когда атсуму пришел к шакалам, ему было не так много лет, чтобы чувствовать себя взрослым. и всё-таки перед этим он решил поступить в университет, но забросил его на третьем году обучения. может, филология — это не его тематика. в двадцать лет, по словам людей, которым давно идёт тридцатник, жизнь только начинается. у мии атсуму она заканчивается в момент, когда он узнает, что сакуса хочет пробиться к ним в команду. или она закончилась ещё в шестнадцать? когда он увидел сакусу в первый раз на волейбольной площадке, а потом продул ему и его команде матч. тогда осаму назвал сакусу подонком. атсуму кинул в его голову мяч. когда сакуса присоединился к шакалам, атсуму забыл, как дышать. они не должны были подружиться, вовсе нет — они кидались оскорблениями направо и налево и не переносили друг друга ещё со времён старшей школы. бокуто даже проспорил хинате несколько тысяч иен из-за этого, потому что их дружбы действительно не ожидал никто. слишком уж они были разными для того, чтобы сообщаться. они были слишком разными для того, чтобы играть на одной стороне площадки. но они играют. и когда сакуса забивает каждый отданный атсуму ему мяч, мия пытается не улыбаться во все тридцать два. однажды мейан подошёл к нему и положил руку ему на плечо. — ты пялишься, — сказал он и взглядом указал на сакусу. атсуму знал, что пялится. но для приличия всё-таки отвёл взгляд. потом они начали вместе снимать квартиру, и тогда бокуто проспорил хинате ещё две тысячи. атсуму тогда казалось, что хинате надо было поднять ставки. и спросить у бокуто, почему он так в них с сакусой не верит. и всё-таки. когда их всех расселили в один жилой комплекс, атсуму казалось, что его квартира для него слишком велика — две спальные комнаты, просторная гостиная, соединенная с кухней, санузел и балкон. это были стандартные квартиры в этом комплексе, и за это надо было немного, но платить. ему показалось, что они с сакусой уже были довольно близки на тот момент, поэтому он предложил ему съехаться. «без обязательств. просто чтобы сэкономить деньги. я пойму, если ты откажешься, я знаю, как ты ценишь личное пространство». сакуса согласился сразу же. сакуса согласился, и атсуму обрадовался этому неприлично сильно. он пожалел об этом через несколько дней, потому что жизнь не готовила его к тому, что он будет наблюдать за готовящим сакусой. за сакусой без футболки по утрам. за сакусой с растрепанными волосами. за сакусой, пьющим чай в приглушённом свете кухни перед сном. это ранило его сильнее, чем он думал. вернее, он вообще не думал о том, что это могло бы его ранить. это не было концом, но началом конца точно. атсуму хотелось касаться. атсуму хотелось выть и плакать, может, хотелось немного впасть в запой. осаму заставлял рефлексировать его тягу к алкоголю распитием виноградного сока в онигири мия. теперь атсуму ненавидит виноградный сок. ему не хотелось думать о том, что ему нравится сакуса. ему в принципе не хотелось думать, но мысли сжирали его от ночи к ночи и не давали нормально жить. однажды, когда сакуса повредил плечо, и мии пришлось взять на себя ответственность за его заботу, он понял — сакуса ему не нравится. он в сакусу влюблён. но поверить в это — поверить в свои же слова и чувства — казалось ему чем-то немыслимым, казалось ему неправильным. он не хочет его любить, он не хочет ничего чувствовать, не хочет думать и немного не хочет жить. атсуму запретил думать себе о влюбленности. в ту ночь осаму пил сакэ на пару с ним. в ту ночь он впервые подумал, что мир несправедлив. дальше было по плану — он забывался в коротких связях и малозначащих романах, лишь бы не чувствовать пустоту в сердце и хоть что-нибудь к сакусе. он возвращался в их квартиру после полуночи почти каждую ночь и каждый раз находил сакусу на кухне неспящим. каждый раз сакуса предлагал ему выпить с ним чай и никогда не спрашивал о том, где он был. делал вид, что не замечал множество отметин на шее атсуму. все в команде делали вид, что не замечали. все всё знали, а потом оказалось, что хината знал больше остальных. — тебе нравится сакуса-сан? — спросил он его однажды на одной из их локальных вечеринок после удачного матча. они стояли на балконе, и атсуму курил, пока хината чихал от сигаретного дыма, а сакуса тянул пиво на диване в гостиной. атсуму усмехнулся и скинул с балкона сигарету, не докурив. — я не уверен, — ответил он, задумавшись. он был уверен на все сто. — ты пытаешься сбежать от него. ты ищешь ему замену, да? — откуда у тебя такие мысли в голове, шоё? — кагеяма так делал, — ответил он и уткнулся взглядом в свои ноги. атсуму показалось, что тот едва подавил в себе тяжёлый вздох. — до момента, пока не принял себя и свою любовь... ко мне. и за этим было очень больно наблюдать. — намекаешь на то, что киёми может быть больно? — если он любит тебя. атсуму потребовалось много сил, чтобы не взвыть в голос. он вытащил из кармана сигареты и зажёг ещё одну. он знал наверняка — он не тот, кого сакуса может полюбить. и это казалось ему самым болезненным из всего того, что ему когда-либо пришлось испытать. а потом объявился кита. сначала атсуму подумал, что это было благословением. они встретились случайно в осаке, они встретились так, как встречаются главные пары любовных романов со счастливым концом, и атсуму позже подумал именно об этом. ну, может, он немного преувеличивал. они столкнулись друг с другом в книжном, но это то, что все равно повергло мию в шок. он не видел киту с выпуска. он не видел его пять лет. как оказалось, шинске переехал сюда по работе, и атсуму снова подумал, что это судьба. его сердце затрепетало так сильно, что он даже перестал думать о сакусе. выкуси, ублюдок. у них с китой всё завертелось как-то слишком быстро, но спокойно — у атсуму вспыхнули старые чувства, кита наслаждался временем вместе с ним, и потом они пошли на первое свидание. это не было похоже на их встречи в школе. на них они не целовались. когда осаму узнал об этом, он визжал около минуты, а потом сбросил трубку. через мгновение атсуму позвонил сунарин. атсуму не стал отвечать ради сохранения своих барабанных перепонок. потом они пошли с шинске на ещё одно свидание. потом на ещё одно. через три недели атсуму предложил ему начать встречаться. кита ответил согласием. это было лучшее, что атсуму слышал в его жизни. может быть, даже лучше, чем «атсуму». атсуму думал о том, что он действительно любил киту. он был готов ради него на все. свернуть горы, высушить океан, достать звезду, исполнить серенаду, назвать в его честь галактику. кита был готов отдать то же в ответ, и атсуму чувствовал себя самым счастливым человеком в жизни. — ты расцветаешь, — сказал ему сакуса после того, как атсуму вернулся домой с пышным букетом роз. — как цветы на солнце. но почему розы, если ты любишь ромашки? атсуму потребовалось найти в себе кучу самообладания, чтобы не выронить букет из рук. атсуму захотелось его ударить. почему в момент, когда он наконец позволил себе отпустить свою невзаимную влюбленность и решил попытать счастье с другим человеком, сакуса снова ворвался в его голову ураганом и устроил в ней исполинских масштабов бардак? — потому что я люблю розы, оми, — ответил он, стараясь вложить в свой голос всю уверенность, которая у него есть. он любил ромашки. всё перестало быть хорошо через несколько месяцев. всё вообще перестало быть, и атсуму опустился головой в холодную воду, которой топил его кита. атсуму не мог сказать, в какой именно момент всё пошло не так. в какой момент кита перестал быть рядом столько, чтобы атсуму снова мог допустить мысль о том, что его любят. ему было больно. ему было больно, и киёми был с ним ночами, когда кита говорил, что занят. кита никогда не был занят, атсуму несколько раз видел его с каким-то человеком в ресторане, в который ходили они. атсуму прижимался к груди сакусы щекой, и сакуса позволял ему обнимать себя. — почему я люблю его, а не тебя? — однажды пробормотал атсуму сакусе в плечо. это была настолько очевидная ложь, что атсуму почти засмеялся. атсуму так запутался в себе, что на нитях этой вереницы чувств можно было без зазрения совести повеситься. — я не знаю, что не так в твоей дурной голове, — ответил ему сакуса и провел пальцами меж его волос. в его дурной голове не было ничего. в его сердце была боль и всепоглощающая пустота, и ему не хотелось существовать. ему хотелось так много, что никто никогда бы не смог ему столько дать, но он собирался молчать об этом до последнего. сакуса сказал ему расстаться с китой, и атсуму честно попытался, но это не обвенчались успехом. ему было так страшно потерять то, что они выстроили за эти семь месяцев, лишиться человека рядом, лишиться себя и потерять себя, что он цеплялся за любую надежду на взаимность, но взаимности не было никогда. или она прошла с первым цветением сакуры? с первыми опадающими лепестками розоватого цвета опала и любовь шинске к нему, опала вера в лучшее и в любовь. — я люблю тебя, — сказал кита и дотронулся до его руки. — я люблю тебя, — повторил атсуму и понял, что на этот раз врёт. ему стало противно от себя же. в тот раз они провели хорошую ночь вместе. в тот раз атсуму представлял на месте киты другого человека. если бы он мог, он бы тогда выблевал все свои внутренности. он выблевал их, когда сакуса сказал, что любит его. это не имело значения, но у атсуму скрутило желудок. желчь затопила его горло. он расстался с китой в этот же день, и это было хорошим решением. теперь он там, где есть сейчас. теперь он сидит напротив полураздетого сакусы и фотографирует его в свете луны, проникающем в комнату через окно. он старается не касаться его. он каждый раз находит свою руку слишком близко к чужому бедру. — может, хватит? — спрашивает сакуса, кидая на него взгляд из-под ресниц. атсуму теряет землю под ногами и стремительно проваливается в бесконечную пропасть. — ещё несколько фото. он заставляет сакусу позировать. он чертовски сильно гордится тем, что имеет на него влияние. его фотоаппарат щёлкает, и вспышка заливает сакусе лицо. атсуму смотрит на получившееся фото и не может отвести взгляд. — кто тебя такого незаконного придумал, — шепчет он больше себе, нежели действительно желая сказать это сакусе, и киёми забирает из его рук фотоаппарат. — красиво, — говорит он и пролистывает фото. — зря я не верил тому, что ты хороший фотограф. атсуму улыбается. атсуму чувствует нежность и прилив тепла куда-то к сердцу. быть рядом с сакусой без бронежилета в виде отношений под кофтой оказывается куда проще, чем ему всё это время казалось. проще, но не больнее, чем раньше. проще, но сакуса касается его руки, и по телу атсуму проходится волна тока. двести двадцать вольт по венам-сосудам за долю секунды. его органы выжжены дотла, но ему нисколько не жаль. — это ты красивый, — вместо всего прочего говорит атсуму. сакуса склоняет голову на бок, будто не понимает того, что он сказал. атсуму повторяет. — ты очень красивый, киёми. не в моих навыках дело. — спасибо, — тихо отвечает он. — ты тоже. тысяча вольт. атсуму пишет стихи. серьезно, должна была быть хоть какая-то польза от двух проведенных им лет на филфаке. атсуму пишет так, будто в любой момент готов захлебнуться в собственных строчках, так, будто каждое слово проводит лезвием по его коже и вспарывает её до крови. он не использует черновик и сразу переносит на бумагу в лучшем виде то, что приходит ему в голову. ему приходит пустота. в ней же он и захлебнется. — что это? — слышит он у себя над ухом и, пугаясь, накрывает листок с рифмами ладонью. — разве это важно? — всё важно, когда ты заинтересован чем-то кроме волейбола. сакуса, не спрашивая разрешения, берёт в руки листок и подносит к своему лицу. атсуму хочет что-то возразить или возмутиться, но не думает, что это поможет, поэтому просто закрывает покрасневшее лицо руками. стыдно. — «...ах, милая. милая боль. слышишь мой яростный вой?» — читает сакуса и смотрит на него. атсуму кивает. сакуса возвращается к чтению, и атсуму наблюдает за тем, как его глаза переходят от строчки к строчки. он пытается вспомнить, что вообще написал, и прокручивает это в голове. наверное, должно быть сносно. — красиво, — говорит киёми и возвращает ему листок. — чувственно получилось. не знал, что ты пишешь. — лет с шестнадцати ещё. с момента, когда он встретил сакусу. когда понял, что то, что он к нему чувствует, не получится описать несколькими словами. сакуса молчит, а потом кладёт свою руку ему на плечо, и это заставляет тело атсуму заэлектрезироваться до конечной. до пепла. дотла и обратно, и по кругу. — кому ты пишешь? тебетебетебетебетебетебе. — в пустоту. — в пустоту? — я не посвящаю свои стихи кому-либо, — говорит атсуму так тихо, будто это что-то позорное. — вот как. тогда удачи. сакуса уходит, оставляя атсуму одного. наедине со своими рифмами и сердцем, что вот-вот оторвётся от сосудов. сердцем, кровь которого вот-вот затопит его тело. невыносимо. его тяга к сакусе, его желание его любить, быть рядом и быть любимым в ответ возвращаются, и это бьёт по его голове арматурой. он не может смотреть на сакусу без чувства, будто ему воткнули нож в грудь. он не может от этого сбежать. ему больше никто другой не нужен, ему не хочется больше встречать человека лучше сакусы или милее сакусы, человека, который полюбит его больше, чем сакуса, человека, который просто полюбит его. он больше не хочет целовать кого-то другого, не хочет с кем-то другим ложиться в постель. атсуму жизненно необходим психопат с арматурой за его спиной. он чувствует, как страдает, поэтому после очередной тренировки, на которой сакуса был слишком-хорош-для-того-чтобы-поверить-в-то-что-он-действительно-существует, атсуму идёт напиваться. колокольчики над дверью онигири мия бесят его из раза в раз. — закрыто, — слышит он с порога, и атсуму уверен в том, что саму даже не обернулся, прежде чем сказать это. он подходит к ближайшему к стойке, за которой стоит осаму, столу и падает на его поверхность лицом. — ты в порядке? атсуму не уверен, поэтому вместо того, чтобы ответить, он взвывает. — нальешь? — спрашивает он, когда приходит в себя и снова чувствует в себе силы быть человеком разумным. — сок? — осаму хватается за коробку под прилавком, но атсуму мотает головой. — боже, всё так серьезно? он подходит к ящику, в котором хранит пару бутылок сакэ как раз для таких вот вечеров, когда атсуму приходит к нему ныться. только сегодня не настроение для сакэ. — водка, — говорит он первую мысль, пришедшую ему в голову, и осаму давится своей же слюной. — всё так серьезно, — констатирует он и подходит к нему. — вставай. — куда? — за водкой. он пропускает момент, когда они оказываются у осаму в квартире. он пропускает момент, когда понимает, что находится не только в квартире осаму, но и в квартире суны. — а где сунарин? — спрашивает атсуму, когда видит довольную рожу суны на их совместной фотографии с осаму на холодильнике, но не видит его в квартире. — у него ночная в баре, — отвечает саму и достаёт из шкафа две рюмки, пока атсуму открывает купленную в магазине водку. они начинают по сто, а заканчивают размашистыми глотками прямо из горла бутылки. атсуму чувствует лёгкое головокружение и то, как медленно умирает его мозг, а осаму сидит трезвее стёклышка, будто и вовсе не пил. — ты так ничего и не рассказал, — говорит он и подливает себе немного водки в рюмку. атсуму замирает. он не знает, что говорить. в его голове бардак настолько огромен, что даже кристиан костров не решится назвать это безобразие beautiful mess. — что у вас с сакусой? — уточняет саму. — почему ты думаешь, что это всё из-за сакусы? — а из-за кого ещё? или ты по ките до сих пор страдаешь? спустя три месяца-то? атсуму морщится. он всё ещё искренне благодарен ките за годы в инаризаки, он благодарен ему за подаренный опыт сейчас, но он не может простить его за то, сколько боли шинске причинил ему своим холодом. это не было намеренно, но это было больно. поэтому ему хотелось бы забыть. — я снова думаю о том, что мне нравится киёми. — это разве не было очевидным? — саму, боже. я так не хочу, чтобы это было правдой, я так не хочу его любить. — но ты любишь его? атсуму перехватывает бутылку из чужих рук и вливает в себя водку из горла, лишь бы не думать-не думать-не думать любит ли он сакусу? он не знает, честно. они никогда не переходили за грань, они никогда не были кем-то большим, атсуму не может представить то, что однажды они будут вместе. атсуму не может представить сакусу счастливым рядом с собой. он не может представить счастливым себя. — я не хочу его любить. — я спрашивал не это, — рявкает на него осаму. атсуму пугается и запоздало вспоминает о том, что пьяный осаму это злой осаму. может, стоит аккурат подложить ему в руки желанную арматуру? может, прокатит? — я не хочу быть с ним, саму. — почему? — потому что мы не будет счастливы. — откуда тебе знать? откуда ему знать. атсуму застывает с бутылкой у рта. атсуму думает. пытается думать. откуда ему знать. — если ты уверен в том, — продолжает осаму, глядя на фотографию суны на холодильнике, — что у вас с ним ничего и никогда, просто потому что ты никогда не видел вас в отношениях, не значит, что твое воображение тебя не обманывает. то, что ты думаешь, что сакуса не ответит тебе взаимностью, так же глупо, как говорить о чем-то недоказанном с умным лицом и делать вид, что прав. иногда то, что мы знаем, бессильно перед тем, что мы чувствуем. атсуму допивает водку быстрее, чем мозгу удаётся обработать информацию окончательно. он жалеет о том, что ничего не понимает. что, осознавая правоту брата, до сих пор ни во что не верит. он возвращается домой в три ночи, пьяный и растрепанный, но держится так хорошо, будто не ломается на части из раза в раз. сакуса, как он и ожидал, не спит. атсуму разувается, стягивает с себя пальто и проходит на их кухню, садясь прямо напротив сакусы. вероятно, киёми чувствует, как от него несёт алкоголем. вероятно, ему должно быть противно. но сакуса тянет к нему свою руку и касается двумя пальцами его подбородка, заставляя посмотреть на себя. атсуму шокирован, поэтому таращит глаза. — ты мотаешь мне нервы, — говорит сакуса, и это не то, что атсуму ожидал услышать. но это то, что значит «я переживаю». — из раза в раз задерживаешься где-то ночами, и я старался тактично не лезть в твою жизнь, но я больше не могу это терпеть. атсуму улыбается. ломаной улыбкой своей разрывает себе губы. — пытаешься в заботу, оми-кун? — пытаюсь сдержать в себе желание врезать тебе по лицу. атсуму накрывает его руку на подбородке своими двумя, ведёт пальцами одной вниз по предплечью и застывает у локтя. — не сдерживайся. ты в праве сделать всё, что хочешь. насколько серьезно сакуса воспринимает его пьяный бред, атсуму не знает. насколько серьезно он чувствует прикосновение чужих губ к своим губам через секунду, старается не думать. просто отвечает на поцелуй. интересно, у него на языке остался привкус водки? сакуса приподнимается с места и хватает его за ворот толстовки, притягивая к себе через столешницу и целуя глубже, чем целовал до этого, и атсуму плавится. растекается по полу лужей и не может понять, что вообще происходит. он надеется, что просто настолько сильно пьян, что уже давно отключился и то, что происходит сейчас, это издёвки его подсознания. но почему шершавость чужих губ ощущается так реально? — надеюсь, ты забудешь об этом утром, — говорит сакуса, отстранившись, и это возвращает атсуму в реальность. он хватает чужую руку и заставляет сакусу остаться рядом с ним. — ты не можешь сейчас уйти, — говорит он и не верит своему же голосу. — почему ты поцеловал меня? — почему нет? ты сказал, что я могу сделать все, что хочу. атсуму никогда не чувствовал желание протрезветь за секунду сильнее, чем сейчас. он пытается думать. у него не получается. логическая цепочка в его голове выстраивается от начала и до конца, но атсуму кажется, что он все равно попал в тупик. потому что поверить в то, что сакуса хотел его поцеловать, не получается. как бы он ни старался. — я не забуду об этом, — произносит он и отпускает чужую руку. они стоят друг напротив друга, разделяемые тонкой столешницей, и никто не решается отвести взгляд от чужих глаз. никто не решается, и атсуму чувствует боль. — если ты не хочешь, чтобы это имело значение, — тихо продолжает атсуму и понимает, что ему нужно слишком много сил, чтобы договорить. потому что, что бы он ни сказал, вопреки всем его словам, это всегда будет иметь значение. это останется в его памяти до конца его дней, и он никогда не сможет забыть об этом или думать об этом так, будто это действие было чем-то обыденным. мол, бывает. — нет, я, — перебивает сакуса, но останавливается на полуслове, запинаясь об собственное дыхание. — просто если у тебя снова кто-то появился или ты уже в кого-то влюблён... это не должно доставлять тебе неудобств. сакуса всё-таки опускает взгляд. его брови сводятся к переносице, и атсуму наблюдает за этим и за тем, как сакуса сжимает руки в кулаки. он путается. в словах, в чужих и в своих эмоциях, в действиях, и он не знает, что должен делать и говорить. он совсем ничего не понимает. сакуса вздыхает тяжело и обречённо. ( — намекаешь на то, что киёми может быть больно? — если только он любит тебя.) — не влюблён, — отвечает атсуму после затянувшийся на минуту паузы. — ни в кого другого. атсуму ждал этого три года. момента, когда сакуса смотрит на него, действительно осознавая. — у нас с тобой ничего и никогда, оми, почему ты думаешь, что всё это — хорошая идея? — потому что я люблю тебя? думал, это весомый повод. атсуму теряет все аргументы и забывает все слова в своем лексиконе. они начинают встречаться, и ничего не меняется. они всё так же обвиняют друг друга во всех смертных грехах, дерутся на тренировках и вместе отрабатывают подачи после них. они возвращаются домой, и сакуса готовит им ужин, но теперь, пока сакуса занят нарезкой овощей, атсуму имеет возможность пристроиться за его спиной и обнять его. поцеловать в шею и уткнуться лицом в чужое плечо. сакуса не отталкивает. сакуса позволяет. атсуму привыкает постепенно и даже чувствует себя немного любимым и, может, даже счастливым, но на его сердце скребутся кошки, сводящие его с ума и шепчущие ему о том, что долго это всё не продлится. атсуму целует киёми по утрам и думает о том, что рано или поздно они расстанутся. сакуса обрабатывает ему повреждённое на тренировке колено и любовно дует на рану, когда прижигает её йодом, и атсуму думает о том, что рано или поздно они расстанутся. они спят, и сакуса кусает его шею и ключицы, пока атсуму держит его за бедра, и он думает, что рано или поздно они расстанутся. это крутится в его голове заевшей пластинкой, но атсуму игнорирует это настолько сильно, насколько может. атсуму наслаждается киёми, и это всё, что имеет значение. то, что киёми рядом с ним, это всё, что имеет значение. они разговаривают об этом. сакуса признаётся ему в чувствах. говорит о том, что терпеть его походы от человека к человеку было невыносимо. атсуму действительно не решается сказать ему о том, что всё это было из-за него. ему хочется разорвать себе горло криком от понимания того, как много они упустили. — вообще-то, решать твои любовные проблемы с китой, будучи влюбленным в тебя, было не то чтобы весело, — делится с ним сакуса за чашкой чая с бергамотом перед сном, и атсуму нежно улыбается, пытаясь этой улыбкой извиниться. — тогда неудивительно, что каждый твой совет в итоге сводился к тому, что ты говорил, что нам надо расстаться. — и это был действенный совет, согласись. атсуму соглашается и в подтверждение тянется к сакусе, чтобы поцеловать его. однажды они тоже расстанутся, но пока сакуса отвечает на его поцелуй, это всё не так важно. сакуса дарит ему ромашки в середине ноября, и атсуму едва ли сдерживает в себе рыдания. — не розы? — спрашивает он, принимая маленький, но милый букет из чужих рук. почему пять ромашек смотрятся куда любовнее, чем пятьдесят одна роза, атсуму не знает, но он уверен в том, что обязательно засушит их бутоны в страницах какой-нибудь книги. — ты их не любишь, — отвечает сакуса, полностью уверенный в своих словах. — я говорил обратное. — и я нисколько тебе не поверил. — и правильно, — атсуму аккуратно кладет букет на полку в прихожей и тянется к сакусе за поцелуем, не дав ему даже разуться до конца. они так и стоят — атсуму, растрепанный после дня уборки в квартире, и сакуса только в одном кеде. атсуму любит его сильнее, чем он мог от себя ожидать. через два дня он кладёт засохшие лепестки ромашек в сборник рассказов брэдбери. «ты растечёшься реками. мечтами. моими. однажды с тобой мы — любили. забылось?» наверное, сакуса начинает догадываться. наверное, то, что со временем он действительно охладевает, ожидаемо. атсуму был готов ещё с самого начала. атсуму больше не больно. поэтому когда сакуса заходит в гостиную после тренировки, с которой атсуму возвращался один, он уже заранее знает, что сейчас произойдет. — нам надо расстаться, — говорит сакуса, застывая в дверях. — да, мы можем, — отвечает атсуму, едва ли отрываясь от чтения какого-то дешёвого журнала моды. его сердце замирает, но лишь на мгновение — больше от отсутствия осознания реальности, чем от разрывающей боли. все в порядке. они должны были к этому прийти. может, они никогда и не были созданы друг для друга. — что хочешь на ужин? — как обычно, — отвечает атсуму заторможено. они продолжают жить так, как жили раньше, они продолжают играть так же хорошо, как и всегда, может, даже лучше, чем обычно, поэтому фостер и хвалит их тактику боя из раза в раз, но кто знает? «вы хорошо сообщаетесь», — говорит он, и атсуму выдавливает из себя улыбку. «вы хорошо смотритесь вместе», — говорит он, и сакуса сбегает с тренировки быстрее обычного. атсуму жалуется ему на осаму, сакуса слушает так, будто ему действительно интересно, и даже даёт советы, когда знает, что сказать. атсуму даже кажется, что они не встречались. они не ходили на свидания, не признавались друг другу в любви, они не спали. всё это разбилось в его памяти на осколки, и атсуму вынес их из своей головы в мусор, заставляя себя забыть. ничего не было. они никогда не было чем-то большим, чем друзья. им обоим никогда друг до друга не было дела. — атсуму-сан! — кричит ему хината, когда он возвращается домой после тренировки. раньше он возвращался домой вместе с сакусой или со всей командой вместе. теперь всё это дотлело до пепла и забылось в памяти. атсуму останавливается, дожидаясь хинату. он прибегает к нему за мгновение и чуть ли не сшибает его с ног, но атсуму успевает вовремя удержать равновесие. — шоё, — говорит он с улыбкой на выдохе, — что-то случилось? — я как раз хотел спросить у тебя. — у меня? — да, — отвечает хината, немного замедляя шаг, когда они возвращаются к дороге до комплекса. — атсуму-сан, если ты думаешь, что выглядишь в порядке, я должен тебя расстроить. атсуму смеётся. искренне-ломано, так, как умеют только он и сакуса. хината смотрит на него настолько озадаченно, что атсуму даже на секунду чувствует себя задачей по геометрии из курса профильной математики. — не смешно, — говорит хината твёрдо. — что-то случилось у вас с сакусой, да? он тоже какой-то отстранённый в последнее время. хинате надо дать медальку за его эмпатию. атсуму надо дать старой арматурой по затылку. он вспоминает о том, что они с оми не рассказали никому о том, что между ними было и чего между ними не стало. всё это воспринималось так странно-обыденно, что никто в команде ничего не заподозрил. стоит ли говорить обо всём этом хинате? в конце концов, теперь ничего из того, что было, не имеет значения. — мы расстались с ним, — говорит атсуму так тихо, будто кто-то может подслушать их разговор. — точнее, стоит сначала сказать о том, что мы встречались, а потом случилось так, что всё это потеряло смысл. — почему вы расстались? — спрашивает хината, опуская допрос о начале отношений. атсуму задумывается. как будто он однажды найдет в своей голове на это ответ. он не знает, и это проблема. но если сакуса сказал об этом, значит, у него был повод. если атсуму не стал выяснять, значит, понимал, что в этом была необходимость. — понятия не имею, — отвечает он и пинает попавшийся на дороге камень. — он просто пришел однажды домой и сказал, что хочет всё закончить. — но до этого все было хорошо? — относительно. хочется, чтобы этот диалог закончился быстрее, чем он мог бы. но до их жилого комплекса ещё десять минут ходьбы, и атсуму надо перетерпеть. пережить. перекопать бардак в своей голове и разобраться в себе, и если хината хочет ему помочь, он должен воспользоваться его помощью, а не отталкивать его. — но ты ведь всё ещё любишь его? — спрашивает хината минутой позже, и это выводит атсуму из себя. знал бы хоть кто-нибудь, как он ненавидит этот вопрос, знал бы хоть один человек на свете, как сильно он не знает, что отвечать на него каждый чертовый раз. атсуму выбирает шаблон и отвечает: — я не хочу любить его. проще быть никем друг для друга. разъехаться и не знать, что между ними когда-то что-то было. не видеть друг друга на тренировках и вообще уехать из осаки обратно в хёго. нет, в хёго нельзя, потому что всё, что есть там, будет напоминать ему о ките. токио? нагоя? киото? мияги? все это звучит слишком хорошо, но будет ли оно иметь смысл? — но ты любишь, — отвечает хината, и атсуму не находит в себе сил этому противиться. он любит его. он любит его так сильно, что его тело трещит по швам, а мышцы ноют от недостатка чужих прикосновений. атсуму молчит всю оставшуюся дорогу. атсуму нужно делать что-то с этой информацией. атсуму делает. когда он заходит в квартиру, сакуса стоит у стола и нарезает на дольки помидоры. атсуму подходит к нему настолько решительно, насколько вообще может, и только подойдя к нему почти вплотную, теряет всё своё самообладание. — всё хорошо? — спрашивает у него киёми, не отвлекаясь от нарезки овощей для салата. атсуму морщится. не всё хорошо. всё перестало быть хорошо очень давно, и им обоим пора прекратить бегать друг от друга и от своих же чувств. — почему мы расстались? сакуса застывает с ножом в руках. проходит несколько секунд, прежде чем он кладёт нож на доску и поворачивается к нему с растерянным взглядом. атсуму смотрит на то, как нежно сакуса выглядит в домашнем фартуке для готовки, и не может отвести глаз. — потому что ты не веришь в нас, мия, — отвечает сакуса. — какой смысл оставаться со мной, думая, что я однажды уйду от тебя? атсуму хочет что-то сказать, даже открывает для этого рот, но слова теряются в бардаке в голове, и он не произносит и слова. — если ты не можешь поверить в то, что я люблю тебя, я действительно не хочу продолжать всё это. заранее знать, что наши отношения — это провальная игра, немного больно, — продолжает сакуса, не получив ответа. он уже хочет вернуться к готовке, но атсуму перехватывает его руку и тянет на себя, прижимая к своему телу так близко, как только может. ему больно, и боль его вспарывает ему грудь изнутри. — я люблю тебя, — только и произносит он, прежде чем уткнуться сакусе в плечо и отдать все свои силы на то, чтобы не разрыдаться. ему потребовалось так много времени, чтобы принять свою любовь и позволить себе жить с её осознанием бок о бок без раздора. — правда любишь? как много времени понадобится ему для того, чтобы понять, что его чувства от и до всегда были взаимны и не нуждались в дополнительном анализе? атсуму кивает, и сакуса обвивает его тело руками. атсуму чувствует поцелуй на своей щеке, и это то, что заставляет его сломаться. это то, что заставляет его заплакать. — я не начну встречаться с тобой снова, пока ты не поймёшь, что дорог мне, — говорит сакуса, отстраняясь, и атсуму пытается восстановить свое дыхание. сакуса даёт ему в руки полотенце, чтобы он вытер слезы с лица. — ладно, — отвечает атсуму, шмыгая носом. — я постараюсь. — пожалуйста, — сакуса, кажется, улыбается, и ударяет его пальцем по носу. — иди в душ пока что, ужин скоро будет готов. атсуму улыбается. рядом с сакусой хочется. осаму кричит на него так долго, что атсуму уже даже не боится, а просто начинает смеяться, наблюдая за тем, как тот достаёт из ящика сакэ. на этот раз себе, а не атсуму. — не могу поверить в то, каким идиотом ты оказался, — вздыхает саму обречённо. — ты точно мой брат? может, ты реально приемный? атсуму открывает рот, чтобы ответить, но осаму затыкает его одним только взглядом. говорит: — не напоминай о том, что мы близнецы, это ранит меня ещё сильнее. он смеётся. осаму садится рядом с ним и наливает себе сакэ. атсуму отказывается от своего бокала. — но ведь всё же в порядке? — спрашивает атсуму больше у себя, чем у осаму. тот жмёт плечами. — мне-то откуда знать. вы встречаетесь или нет? — пока нет, но это временно. осаму вливает в себя порцию алкоголя залпом. атсуму присвистывает. они с сакусой ходили на несколько свиданий, гуляли вечерами в парке и ели мороженое после тренировок, они посмотрели уже несколько фильмов, используя это как предлог, чтобы попялиться друг на друга. один раз сакуса позволил атсуму положить свою руку ему на бедро. в другой раз сакуса сидел на его коленях, и они почти поцеловались. об этом он осаму не говорит. — ты любишь его? — спрашивает осаму в очередной раз, и на этот раз атсуму не пытается сбежать от ответа. — да, — отвечает он уверенно и твердо. — хорошо. тогда всё хорошо. декабрь врывается в приоткрытую дверь онигири мия холодным ветром, осаму дёргается от холода, а атсуму не может прекратить улыбаться. сакуса открывает бутылку с шампанским и разливает его по бокалам почти до краев. атсуму наблюдает за этим с дивана, параллельно отвлекаясь на ленту твиттера, каждый твит в которой состоит из поздравлений с рождеством и парочки любовных признаний кому-то там. атсуму думает о том, что рождество — это хороший повод наконец-то признаться. потом он натыкается на несколько артов шакалов в рождественской тематике и разглядывает на нем сакусу. а потом замечает, что на арте тот держит его за руку. это оказывается сложно заметить, но получается, если присмотреться. атсуму едва сдерживает в себе радостный писк. сакуса садится рядом с ним на диван и даёт ему в руки бокал с шампанским, но атсуму откладывает его в сторону, а потом то же самое делает и с бокалом сакусы. киёми смотрит на него, ничего не понимая. — хороший вечер, чтобы сказать, что я люблю тебя, правда? — говорит атсуму, забираясь сакусе на колени. чужие руки в одно мгновение оказываются на его талии и обжигают своим прикосновением кожу. — да, — отвечает сакуса, ведя ладонями по его торсу. — я люблю тебя. атсуму хватает доли секунды, чтобы припасть к чужим губам и вовлечь сакусу в поцелуй. он думает о том, что это лучшее рождество в его жизни. он убеждается в этом, когда сакуса тянет его на себя и углубляет поцелуй. они не слышат, как открывается их входная дверь и как квартиру начинают заполнять разного рода звуки. они приходят в себя только в момент, когда бокуто взрывает перед ними хлопушку, и конфетти из нее летят им на волосы. атсуму отстраняется от сакусу и смотрит на пять пар шокированных глаз с таким же недоумением, с каким они смотрят на него. сакуса под ним закрывает лицо ладонями. — с рождеством? — говорит атсуму и даже не пытается сдержать на лице улыбку во все тридцать два. им всем хватает нескольких секунд, чтобы прийти обратно в себя. — с рождеством, — отвечает бокуто, взрывая ещё одну хлопушку. сакуса потом убьёт их за беспорядок. атсуму обязательно ему в этом поможет.