опасен лес, а не ты

Воздух в доме был густым и застоявшимся, пахнущим восковой полировкой и тишиной, длящейся десятилетиями. Дом Чонгука стоял на самом краю мира, который он знал. За его окном, за аккуратно подстриженным газоном и покосившимся забором, цивилизация сдавалась на милость дикой, неукротимой природы. Дальше — только стена вековых деревьев, молчаливая, непроницаемая, дышащая тайной. Для его родителей эта линия была границей мироздания, последним рубежом порядка перед хаосом. Для Чонгука же она всегда была не концом, а началом. Этот лес был константой его жизни, вечным, меняющимся фоном за окном его спальни. В детстве он был источником страшных сказок и главным родительским запретом. «Ни шагу за кромку, сынок. Никогда. Обещай нам», — говорила мать, и в ее голосе звучала не просто родительская тревога, а древний, почти первобытный ужас, отголосок историй о пропавших грибниках и странных огнях, блуждающих меж стволов. И он обещал. Он был хорошим, послушным сыном. Тогда. Но девятнадцать лет — это возраст, когда обещания, данные в детстве, начинают трещать по швам, не выдерживая натиска взрослеющего, жадного до познания разума. Запретный плод манил не просто сладостью; он шептал на языке шелеста листьев и щебета невидимых птиц, обещая раскрыть тайны, которые мир взрослых так старательно прятал за завесой быта и условностей. Его первое вторжение в запретную зону было импульсивным, дерзким вызовом самому себе. Десяток шагов вглубь — и знакомый мир растворился. Свет сменился зеленоватым полумраком, звуки города умерли, уступив место оглушительной, живой тишине. И тогда это случилось. Чужой, бесплотный голос впился в его сознание, ледяной и властный, не звук, а сама вибрация угрозы. Это был не зов, а приказ — уйти. Чонгук бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, с колотящимся в горле сердцем, и клялся себе, божественно-юношеской клятвой, что никогда больше не переступит эту черту. Но вместе с животным ужасом тот голос принес и нечто иное. Странный, вибрирующий отклик где-то в самой глубине его души, смутное, тревожное ощущение… узнавания. Словно какая-то забытая, дремавшая часть его самого отозвалась на этот зов, встрепенулась и потребовала ответа. Это чувство не давало покоя. Оно сводило с ума. Он рылся в интернете, в библиотечных книгах по местному фольклору, заводил осторожные разговоры со стариками в единственном баре городка. Но ответа не было. Лес хранил свои секреты за семью печатями. И в конечном итоге Чонгуку пришлось вернуться, чтобы разгадать их самому. Теперь, в двадцать один, он знал тропы этого леса лучше, чем алгоритмы ленты в Instagram. Мягкий, пружинящий мох под подошвами потрепанных кроссовок, резкий, очищающий запах хвои, смешанный со сладковатым ароматом прелой листвы, игра солнечных зайчиков в изумрудной кроне — все это стало его убежищем от пресного мира дедлайнов и пустых разговоров. Его тайной. Его настоящим миром. Родители, конечно, заметили перемены. Заметили, что их сын, прежде такой домашний, предпочитающий виртуальные миры реальным, стал пропадать на целые часы, возвращаясь с румянцем на щеках и странным, далеким блеском в глазах. «Наконец-то нашел друзей, — с облегчением говорила мать отцу, перебирая салфетки на кухонном столе. — Может, и девушку скоро приведет. Надеюсь, она не из тех… современных, с синими волосами». Они видели то, что хотели видеть, то, что укладывалось в их картину мира. Их спокойствие было щитом, за которым Чонгук умело скрывал свою новую, настоящую жизнь. Они и представить не могли, насколько далеки от истины. — Хён, остановись, — смех Чонгука сорвался с его губ, прерывистый, сдавленный, он задыхался, но не от недостатка воздуха, а от переизбытка ощущений. Щекотка от прикосновений Юнги смешивалась с острым, почти болезненным удовольствием. — Ты же… совершенно ненасытный. Он откинулся назад, всем телом вжимаясь в шершавую, рельефную кору древнего дуба, который служил им и убежищем, и молчаливым свидетелем. Руки Юнги были повсюду: они скользили под тонкой тканью его футболки, оглаживая каждый рельеф ребер, каждый напряженный мускул на спине, зарывались в густые, чуть потные волосы на его затылке. А его губы… его губы оставляли влажные, обжигающе горячие следы на шее, ключицах, медленно, мучительно медленно спускаясь все ниже. Воздух вокруг них был густым и тяжелым, напоенным запахом хвои, влажной земли и терпким, диким, мускусным ароматом самого Юнги — запахом свободы, силы и чего-то древнего, не поддающегося описанию. — Ты пахнешь жизнью, Чонгук-а, — пророкотал Мин, и его голос, низкий, с бархатной хрипотцой, от которого по коже Чонгука всегда пробегали мурашки, казалось, вибрировал в такт биению их сердец. — Настоящей, чистой, человеческой жизнью. Солнцем на коже, ветром в волосах… Как я могу остановиться? Юнги впивался в него поцелуями, жадно, отчаянно, словно пытался впитать в себя, запомнить, присвоить каждую молекулу, каждую клеточку его существа. В его движениях была не просто страсть или желание; это был голод, древний и всепоглощающий, жадность существа, веками лишенного чего-то столь же теплого и настоящего. Чонгук чувствовал это — чувствовал эту ненасытность — и отвечал ей с той же самоотдачей, с полной, безрассудной готовностью раствориться. Но тонкая, холодная игла тревоги уже впивалась ему в солнечное сплетение. Сквозь листву пробивались косые, длинные лучи заходящего солнца, окрашивая все вокруг в тревожные, багровые тона. Время утекало сквозь пальцы. — Юнги, — выдохнул он, мягко, но настойчиво упираясь ладонями в его твердую, мощную грудь, но не отталкивая, а лишь пытаясь создать доли миллиметра пространства, чтобы поймать мысль. — Правда, уже поздно. Они… они сегодня смотрели на меня как-то странно. Если я не вернусь к ужину, они начнут волноваться. Или того хуже — задавать вопросы. Юнги замер. Его дыхание, горячее и частое, опалило кожу Чонгука. Он медленно поднял голову, и в его глазах, обычно темных и глубоких, как лесные омуты в лунную ночь, на мгновение промелькнуло нечто дикое, хищное, древнее. Взгляд, от которого кровь стынет в жилах. Но не у Чонгука. Он узнавал в этом вспышку той самой боли, той ненависти к моментам расставаний. Юнги ненавидел эти мгновения, когда Чонгуку приходилось уходить, возвращаться в тот другой, плоский и правильный мир, оставляя его одного в вечном, сумрачном великолепии их леса. Это было опасно. Не для Чонгука — здесь, под его защитой, парень был в большей безопасности, чем где-либо еще в мире. Это было опасно для их хрупкой, невозможной тайны. Для него самого, потому что с каждым таким уходом его собственная сущность рвалась на части. Он не был простым духом леса или добрым хранителем. Его природа была проще, первозданнее и оттого страшнее. Юнги был самой душой этого места, его темным сердцем. Эманацией, созданной, чтобы заманивать, очаровывать и в конечном итоге поглощать души тех, кто осмеливался зайти слишком далеко, нарушить древний баланс. Чонгук должен был стать очередной жертвой, еще одной легендой для пугливых горожан. Юнги прекрасно помнил тот день: испуганный, дрожащий от страха мальчишка с огромными, оленьими глазами, в которых, однако, горел упрямый огонек любопытства. Он должен был сломить его волю, окутать чарующими иллюзиями и забрать его жизненную силу, его душу себе. Стандартная процедура. Но вместо этого он увидел в его широко распахнутых глазах не просто страх, а мольбу. Мольбу, которая обращалась не к лесному монстру, а к тому, кто мог бы его понять. Защитить. Принять. И что-то внутри Юнги, древнее, незыблемое, выкованное за века одиночества, — треснуло. Давняя программа дала сбой. Он сам попал в собственную ловушку. Этот хрупкий, упрямый человеческий мальчик с солнечной душой стал его самым большим сокровищем. Его единственной слабостью. И его единственной причиной начать желать невозможного — желать быть чем-то большим, чем то, чем он был создан. — Я не хочу тебя отпускать, — шепот сорвался с его губ, тихий, почти беззвучный, но наполненный такой тоской, что у Чонгука сжалось сердце. Он отстранился, вглядываясь в любимое лицо, выписывая контуры пальцами, словно пытаясь запечатлеть его в памяти навечно, на случай, если это их последняя встреча. — Я приду завтра. С самого утра. Ты же знаешь, — Чонгук потерся щекой о его плечо, совершая этот ласковый, почти инстинктивный жест, оттягивая неизбежность прощания. — Я всегда прихожу. Обещаю. Юнги молчал, его взгляд был прикован к чему-то в глубине лесной чащи, к чему-то, что видел только он. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанным. — Я хочу попробовать, — наконец произнес он, и голос его прозвучал глухо, но с невероятной твердостью. — Я хочу попробовать выйти. К тебе. Воздух застыл. Казалось, даже лес перестал дышать. Чонгук резко отпрянул, его глаза расширились от чистого, неразбавленного ужаса. Сердце упало куда-то в бездну. — Нет! — выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, прозвучал оглушительно громко в окружающей тишине. — Нет, Юнги, ты не можешь! Ты же сам мне говорил! Граница леса — это не просто линия, это… твоя смертная черта! Ты исчезнешь! Растворишься! Я не позволю! Он помнил тот разговор. Помнил, как через долгие недели тайных встреч, после бесчисленных поцелуев и признаний в темноте, Юнги, наконец, открыл ему свою страшную, настоящую природу. Не было истерик, криков или отвращения. Были только тихие, горькие слезы Чонгука на его плече и его шепот, обжигающий кожу: «Мне все равно. Я не боюсь тебя. Я хочу быть с тобой, с любым. Просто будь со мной». Юнги помнил каждое слово. И с того самого дня мысль о побеге, о пересечении незримой стены не давала ему покоя. Он искал лазейки, обращался к старому, могущественному духу, что обитала в болотной топи на севере его владений, перерывал покрытые пылью веков древние фолианты в ее хижине. Но все источники, все легенды и предсказания твердили одно: сущность, рожденная лесом, не может существовать вне его. Тело, сотканное из магии и воли этого места, не выдержит разрыва связи. Были шепоты о ком-то, кто пытался давным-давно, но исход был неизвестен, а в их мире неизвестность была вежливым синонимом ужасной, окончательной смерти. Он мог бы пойти другим путем. Он мог бы попросить Чонгука остаться. Навсегда. Связать его молодую, яркую душу с сердцем леса, сделать его таким же вечным, как он сам. Но это означало бы убить в нем человека. Украсть у него будущее, лишить солнца, которое он так любил, отнять у него возможность стареть, меняться, жить. Чонгуку был всего двадцать один. Как он мог, ради своего эгоизма, своей одержимости, обречь его на вечность в тени? Он любил его слишком сильно для такого. — Я люблю тебя так сильно, что готов рискнуть всем, — глухо, уткнувшись лицом в шею Чонгука, произнес Юнги. — Ради шанса быть с тобой не украдкой. Ради возможности увидеть твой мир. Твой дом. — А обо мне ты подумал?! — в голосе Чонгука зазвенели боль и гнев, слезы навернулись на глаза. Он оттолкнул его, заставляя посмотреть на себя. — Если у тебя не получится… если ты… если ты исчезнешь на моих глазах… как мне потом жить с этим? С мыслью, что это я тебя подтолкнул? Лучше так! Лучше эти украдкой выкраденные часы, чем вечность без тебя, понимаешь?! Ты слышишь меня, Юнги?! — Ты не живешь, Чонгук-а. Ты существуешь в перерывах между нашими встречами, — голос Юнги звучал устало и горько. Он уткнулся лбом в его плечо, и его тело напряглось, как у зверя в клетке. — Ты забросил учебу. Твои друзья из города давно перестали звонить. Ты живешь от одной нашей встречи до другой. Какое будущее тебя ждет? Одинокая комната в родительском доме и тайна, которую ты не сможешь пронести через всю жизнь? — С тобой! Мое будущее — с тобой! — Чонгук почти кричал, в отчаянии вцепившись в его лицо ладонями, заставляя того смотреть на себя. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было все: любовь, страх, ярость, бессилие. — Пока ты здесь, пока ты рядом, оно будет счастливым. Мы найдем другой способ, хён. Я обещаю тебе. Мы будем искать его вместе. А сейчас… — его голос дрогнул, сдавили слезы. — Давай просто делать то, что у нас получается лучше всего на свете. — Любить друг друга? — в низком голосе Юнги прозвучала отчаянная, хрупкая надежда. — До боли в груди. До головокружения. До полной потери себя, — выдохнул Чонгук и, сократив последние сантиметры между ними, впился в его губы в отчаянном, жадном поцелуе. Это был не поцелуй страсти. Это было медленное, глубокое соединение, полное невысказанной нежности, горького привкуса обреченности и тихой, стальной решимости. Это была их клятва. Их молчаливый договор против всего мира, против законов природы и магии.

***

— Чон Чонгук! Ледяной, режущий голос матери ударил его, едва он переступил порог дома. Дверь захлопнулась за его спиной с слишком громким, финальным звуком. В прихожей горел яркий, неестественный свет люстры, отбрасывая резкие тени. Отец сидел за кухонным столом, сцепив белые пальцы в тугой замок, и вся его напряженная, сгорбленная поза кричала о беде, о надвигающемся шторме. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Холодный ком страха сжался у него в желудке. — Ты нарушил свое слово. Ты снова ходил в этот проклятый лес! Сердце Чонгука провалилось куда-то в пятки, отчаянно застучав в груди. Попался. Но как? Он был так осторожен! Он никогда не ходил одной и той же тропой дважды, всегда проверял, нет ли кого поблизости, чистил подошвы о решетку у крыльца… — Мам, пап, там нет ничего страшного, — он попытался говорить спокойно, ровно, как на допросе, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю панику. Ирония была в том, что он говорил чистую правду. Его личное «чудовище» было его единственным защитником. Юнги оберегал его от истинных опасностей леса — от ядовитых растений, о которые он мог споткнуться, от топей, скрытых под мхом, от других, менее благосклонных к людям сущностей, чье внимание он мог привлечь. — Этот лес — могила! — вмешался отец, его обычно спокойный голос прозвучал резко, как удар хлыста. Он поднялся, и его тень на стене стала огромной и угрожающей. — Моя собственная бабушка рассказывала о людях, которые ушли туда и не вернулись! О голосах, что сводят с ума! Ты понимаешь, чем ты рискуешь, мальчик?! — Но я же здесь! — парировал Чонгук, разводя руками. Его ладони были влажными. — Живой и здоровый! Посмотрите на меня! Ни царапины! Это просто предрассудки, старые сказки! Мать подскочила к нему, ее лицо было бледным, а глаза лихорадочно блестели. Ее руки, холодные и цепкие, лихорадочно ощупывали его плечи, шею, лицо, будто ища следы когтей, укусов, признаков одержимости или болезни. — Как давно? — ее голос был сдавленным, хриплым шепотом, от которого стало еще страшнее. — Как давно это продолжается? Скажи мне правду! — Какая разница? — начал он, но тут же осекся, поняв свою ошибку. Любой ответ теперь будет использован против него. Признание длительности лишь усугубит его вину в их глазах. Он опустил голову. — Давно. Это единственное слово, похоже, добило их. Лицо матери исказилось гримасой ужаса и боли. Она отступила от него, как от прокаженного. — Всё. Всё, я не могу больше этого выносить. Мы уезжаем! — объявила она, и ее голос зазвучал истерично. — Собирай вещи. Прямо сейчас! Мы не можем здесь оставаться ни секунды дольше! Она заметалась по гостиной, словно загнанное животное, потом рванулась наверх, в его комнату, и он услышал звук открывающегося шкафа, звяканье вешалок. Мир Чонгука, такой хрупкий и выстроенный на лжи, начал рушиться с оглушительным грохотом. — Что? — прошептал он, не веря своим ушам. Холодный ужас сковал его лёгкие. — Куда? Я… я никуда не поеду! У меня здесь… планы. — Это не обсуждается, — отец подошел к нему вплотную. Он был выше и шире в плечах, и сейчас казался не отцом, а тюремным надзирателем. Его глаза были пустыми и жесткими. — Твои «планы» закончились, сын. Ты перешел все границы. Собирай самое необходимое. Утром нас здесь не будет. Мы поедем к тете в Сувон. Она поможет тебе… взяться за ум. Чонгук стоял посреди комнаты, оглушенный, раздавленный. Они не спрашивали. Не пытались понять. Они просто ставили его перед фактом, выдергивая с корнем из единственного места, где он был по-настоящему счастлив и жив. Они пытались отнять у него его вселенную. Его Юнги. Нет. Этот тихий, ледяной протест родился глубоко внутри и мгновенно кристаллизовался в твердую, непоколебимую решимость. Он не позволит. Ни за что. Молча, не проронив больше ни слова, он поднялся по лестнице в свою комнату. Мать суетилась у шкафа, сгребая его вещи в чемодан с слепыми, автоматическими движениями. Он сел на кровать, стиснув зубы до боли. Дверь за его спиной тихо щелкнула — его заперли. Теперь его родной дом превратился в камеру предварительного заключения. Но он не собирался дожидаться приговора. План созревал в его голове мгновенно — дерзкий, отчаянный и единственно возможный. Он откажется от них. От прошлой жизни, которая и так уже стала пустой оболочкой. Юнги был прав — он и так уже не жил ею. Его дом, его семья, его жизнь — все было там, под сенью вековых деревьев, в объятиях того, кого они так боялись.

***

Ночь за окном была густой, безлунной и абсолютно черной. Чонгук лежал на кровати, не раздеваясь, притворяясь спящим, но каждый нерв в его теле был напряжен до предела. Он прислушивался к каждому шороху в доме. Родители не спали; он слышал приглушенные, взволнованные голоса из гостиной, звон посуды — мать, наверное, пыталась залить тревогу чаем. Время утекало сквозь пальцы, песок в часах его старой жизни иссякал. До рассвета, до их бегства, оставалось всего несколько часов. Он не знал, может ли Юнги чувствовать его на расстоянии. Они никогда не говорили о границах его сил, о мере его связи с лесом. Он мог лишь надеяться, отчаянно, истово надеяться, что его паника, его отчаяние — это безмолвный крик, который долетит до чащи и будет услышан. И вдруг за окном что-то изменилось. Не свет появился в кромешной тьме, а сама тьма стала менее плотной. Словно в черном бархате ночи зажегся крошечный, мерцающий уголек. Чонгук приподнялся на локте, затаив дыхание. Прямо в воздухе, на уровне его глаз, парила и пульсировала маленькая сфера мягкого, серебристого, фосфоресцирующего света. Она была живой, мыслящей. «Ну и влип же ты, паренек, по полной программе», — прозвучало у него в голове. Голос был совершенно не похож на низкий, бархатный баритон Юнги. Этот был ниже, спокойнее, старше и… насмешливым. В нем чувствовалась усталая мудрость и едва уловимая ирония. Чонгук инстинктивно отшатнулся к изголовью кровати, сердце заколотилось в страхе и непонимании. «Ты… кто?» — мысленно, с трудом сформировал он вопрос, чувствуя себя полнейшим сумасшедшим, ведущим внутренний диалог с светлячком. «Тот, кого прислали вытаскивать твою милую, но непутевую задницу из этой драмы, — мысленный голос, принадлежавший сфере, явно усмехнулся. — У тебя слишком сентиментальный парень, знаешь ли. Драматизирует. Не может пересечь черту, вот и послал меня. Я — Джун. Его… скажем так, давний должник. Отрабатываю кармический долг. Не спрашивай деталей, история длинная». «Ты… друг Юнги?» — мысленно переспросил Чонгук, все еще не веря происходящему. «Можно и так сказать, — последовал ответ. — Хотя «друг» — это сильно сказано. Скорее, партнер по несчастью. Он попросил помочь его… гм… основному источнику питания. Кхм. То есть, парню. Да, парню. Так вот, малыш, слушай сюда, план апробированный. Я отвлекаю твоих предков. Создаю небольшой шум, иллюзию, спецэффекты. У тебя будет окно в пару минут, не больше, чтобы выскочить через парадную. Твое окно слишком узкое, даже для твоих тощих штанин». «Эй!» — мысленно возмутился Чонгук, но тут же схватился за суть. — «Но на пути к выходу — гостиная! Они там!» «Я в курсе, — терпеливо ответил Намджун. — Поэтому план «Б». Я стану тобой. Ну, твоей иллюзорной копией. И буду орать из твоей комнаты, что меня сейчас вырвет кишками или что-то в этом духе. Пока они бегут сюда спасать свое чадо, ты делаешь ноги. Добегаешь до кромки леса. Твой влюбленный дух уже там караулит, изводится всяко». Сфера света просочилась сквозь стекло, словно его не существовало, и на мгновение зависла посреди комнаты. Затем она вспыхнула ослепительно ярко, начала разрастаться, вытягиваться, менять форму. Через несколько секунд перед изумленным Чонгуком стояла его точная копия. Та же прическа, та же одежда, то же испуганное выражение лица. Только глаза у двойника светились тем же загадочным серебристым светом. — Невероятно, — выдохнул настоящий Чонгук. «Шевелись, времени в обрез!» — мысленно поторопил его двойник, уже направляясь к двери. Чонгук схватил заранее собранный рюкзак (телефон, пауэрбанк, документы, немного денег), бесшумно, наработанным движением повернул ключ в замке и приоткрыл дверь. Он прокрался на верхнюю площадку, затем, как тень, спустился вниз и затаился за углом кухонного гарнитура, откуда был виден выход. Он послал Намджуну мысленный сигнал: «Я на позиции. Давай». В ту же секунду из его спальни раздался душераздирающий, нечеловеческий крик. Крик его собственного голоса, но искаженный дикой болью и страхом. Затем — грохот падающей мебели, судорожные всхлипы, стоны. Из гостиной раздались испуганные возгласы родителей, топот ног — они бросились наверх, на помощь сыну, которого только что видели здесь, внизу. Это был его шанс. Единственный. Сердце колотилось, как бешеное. Чонгук выскользнул из укрытия. Старый замок на входной двери поддался с громким, оглушительным в тишине щелчком. Но крики и шум из его спальни стали еще громче, полностью заглушая все остальные звуки. Он рванул на себя дверь и выскочил в прохладную, темную ночь. Он не оглядывался. Он бежал. Ноги сами несли его по знакомой дороге, сердце выпрыгивало из груди, а в ушах стоял оглушительный звон. Он не чувствовал колючих веток, хлеставших его по лицу, не чувствовал усталости. Он летел на зов, который теперь звучал не только в его голове, но и в каждой клеточке его тела, в самой душе. — Чонгук! Голос. Настоящий, живой, любимый голос, полный неподдельной тревоги и тоски, прорвал ночную тьму. Он заставил его ускориться, сделать последнее, отчаянное усилие. И вот он — его силуэт, темнее самой ночи, вырисовывающийся на фоне еще более темной стены деревьев. Юнги. Чонгук, не сбавляя скорости, врезался в него, и сильные, уверенные руки поймали его в стальные, надежные объятия. — Получилось… Боги, у вас получилось, — выдохнул Юнги, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Он зарылся лицом в его волосы, вдыхая его запах, как глоток воздуха. — Я чувствовал твой страх… Я сходил с ума. Чонгук цеплялся за него, впиваясь пальцами в ткань его одежды, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как бешено, по-человечески колотится сердце Юнги у него под щекой. Он дома. Это и есть его единственный и настоящий дом. Слезы облегчения текли по его лицу, и он даже не пытался их смахнуть. — Я думал… я думал, они заберут тебя у меня навсегда, — прошептал он, когда смог наконец говорить. — Я бы сжег этот город дотла, но не позволил бы этому случиться, — Юнги отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. В его темных, бездонных глазах бушевала буря из любви, ярости, страха и безмерного облегчения. Это была такая чистая эмоция, что Чонгук невольно содрогнулся, осознавая ее силу. — Намджун справился. Я ему не доверял, но он справился. — Так звали этот… светящийся шарик? — нервно усмехнулся Чонгук, смахивая слезы тыльной стороной ладони. — Он явился тебе в виде огонька? — на губах Юнги появилась слабая, нежная улыбка. — Высокомерный старикан. Да, это он. Он… особенный. Я рад, что он не подвел. Ты здесь. Это главное. — Я не вернусь, Юнги, — сказал Чонгук с новой, обретенной твердостью. Он сделал свой выбор. Окончательный. — Никогда. Я твой. — Я знаю. Твои родители… они боятся меня не просто так. Они на каком-то глубинном, инстинктивном уровне чувствуют, что я такое. Я опасен, Чонгук-а. Для них. Для всех. Для всего мира, кроме тебя. — Только не для меня, — Чонгук крепко сжал его руку в своей, чувствуя под пальцами не кожу, а саму суть, энергию, что делала Юнги тем, кем он был. — Ты — моя защита. Я доверяю тебе свою жизнь. Всю, без остатка. — Мое сокровище, — голос Юнги сорвался на низкий, горловой шепот. Он притянул его к себе для короткого, яростного, почти отчаянного поцелуя, в котором было все: и боль, и обещание, и клятва. — Я буду дышать для тебя. Я умру за тебя. Я убью за тебя. Никто и никогда не причинит тебе боли. Никто. — Я люблю тебя, хён. — Я… — Юнги запнулся. Эти три слова давались ему с невероятным трудом. Они были слишком человеческими, слишком хрупкими для его древней, дикой сути. Произнося их, он чувствовал себя уязвимым. Но глядя в сияющие, полные веры глаза Чонгука, он не мог не сказать. — Я тоже люблю тебя, Чонгук-а. Больше, чем этот лес. Больше, чем свою собственную магию. Идем. Тебе нужно отдохнуть. — Куда? — Чонгук напрягся, боясь услышать ответ. Боясь, что его убежище окажется холодной пещерой или мрачным дуплом. Юнги посмотрел на него с такой бездонной нежностью и теплотой, что у Чонгука перехватило дыхание. — Домой, любовь моя. В наш дом. И, крепко-накрепко переплетя свои пальцы с его пальцами, он повел его вглубь спящей, чарующей, живой чащи. Туда, куда ему запрещали ходить всю его сознательную жизнь. Туда, где отныне была сосредоточена вся его жизнь. Его прошлое, настоящее и, он знал это теперь наверняка, будущее.