Casus Vitae

Карл поморщился. Сквозь веки резало розоватым и ослепительно желтым, слегка саднило пересохшее горло, в пальцах правой руки путалось что-то травяное и жесткое. Он распахнул глаза — и тут же зажмурился снова, по глазам резануло полуденное солнце, по-майски ласковое, уже набравшее силу после промозглой ветреной зимы, но еще не разбухшее адским июльским жаром. Поиски наощупь вокруг себя и по карманам плаща принесли очки и шляпу, хотя было удивительно, как они с носа, откуда снимались только на время сна и душа, переползли в этот самый карман. Карл сел, с тихим стоном разминая затекшую шею и плечи. Вокруг привычно колосились те дикие злаки, которыми каждое лето зарастало поле перед фабрикой, еще зеленые, не налившиеся. Вроде все как обычно, хотя мусора стало как-то в разы больше, да и забор приобрел совсем уж плачевный вид. Надо будет починить. И все же что-то царапало, казалось странным донельзя и в этом лете, и в этом поле. Внутри гнездилась необъяснимая уверенность, что должна быть зима, мерзкий ветреный февраль, сплошь состоящий из оттепелей, заморозков и безнадеги. Да и привычки спать в поле за ним как-то раньше не водилось. Карл медленно поднялся, с наслаждением хрустнув спиной: надо было идти обратно на фабрику, там, скорее всего, будет ответ, что его потянуло прикорнуть на природе, и почему попытки вспомнить, что было между февралем и маем, только тупо отдавали головной болью. Он душераздирающе зевнул, повернулся всем телом, делая широкий шаг, и просто застыл на месте. Внутри взрывом разрасталась, давила нестерпимо — точно вот-вот поломает хрупкую мясную оболочку — пустота ледяного ужаса. Фабрики не было. Просто не было, точно и не существовало никогда. Ни кирпичика, ни досочки, ни-че-го. Он забыл на мгновенье, как дышать, только сжимал и разжимал кулаки, не чувствуя, как влажнеют руки в кожаных перчатках. А когда все же получилось вздохнуть — яростно выругался то ли на немецком, то ли на румынском, и понесся по полю, не разбирая дороги. Вместо фабрики была дыра. Глубоченная дыра, полнившаяся изломанным бетоном, битым стеклом и покореженным металлом. Что такое могло случиться, чтобы разрушить его вотчину, его детище? Сломать многотонные машины, крепчайшие балки и перекрытия? Погрести под ними всю его армию — всю его надежду? Карл упал на колени, тихо, почти по-звериному подвывая, бессильно вкапываясь пальцами в край обрыва и роняя вниз выдранные с корнем и комьями земли травы. Более хладнокровной, не пораженной горем и отчаянием частью разума он понимал, что фабрика взорвалась, причем изнутри. Взорвалась не сегодня и даже не вчера, а до того, как все оттаяло и начало расти, может быть, даже в том самом фев-ра-ле, на котором кончались все внятные воспоминания. Но кто или что могло покуситься на его святая святых, кто или что не испугалось ни его самого, ни его способностей? Ответ не находился, перед глазами все плыло, иногда пытаясь собраться в черный силуэт. Карл позволил себе минуту слабости, закрыл лицо руками, невольно вдыхая запах сырой земли и старой перчаточной кожи. Мысли были лихорадочными, дергаными, но постепенно сконцентрировались на том, что вряд ли это был кто-то извне. Заряд такой мощности просто невозможно было принести на себе, а проехать в деревню уже давно было невозможно, как и выехать из нее. Так что, скорее всего, это был он сам. Сам, своими руками, своими способностями устроил себе же наказание, скрученный до самых глубин разума и потрохов плесневой сукой, возомнившей себя боженькой. Карл криво ухмыльнулся и медленно встал, отряхивая землю со штанов и ладоней. Что ж, у него не осталось ничего, даже молота. Только его сила — словно проверяя ее наличие, он заставил взмыть из провала с полдюжины покореженных балок, слепил в один ком и со всей возможной силой зашвырнул в сторону гор — и его яростное желание мести. Он найдет ее. Прямо сейчас пойдет в деревню, найдет, а там будь что будет. Сдохнет — значит, сдохнет, сколько можно уже так жить, не принадлежа себе и выпадая из реальности на часы, дни, а теперь и на месяцы. Карл слепо посмотрел в сторону укрывающего деревню лесочка, решительно сунул руки в карманы и размашисто пошел, заставляя весь металлический мусор дрожать и подлетать над землей от несдерживаемого, застилающего глаза гнева. Все это как будто уже было. Был гнев, и было отчаяние, и было желание наконец со всем покончить. Но было и что-то еще. Волосы цвета высохших колосьев, чье-то — не его — ужасающее упрямство, и много боли. Карл даже остановился, привычно схватился за правый бок, где давно уже сроднившейся тяжестью висел паразит. Когда-то зимой, наверное, в пресловутом фев-ра-ле, было неоправданно много боли, как будто его разрывало по жилам, по мышечным волоконцам, выворачивало паразитом наружу. Как будто он хотел стать сильнее, хотел заменить плоть на сталь, но что-то было не так, стало не так, и только как наяву замаячили перед глазами колосья вихров. Карл с трудом перевел дух, настолько реально было увиденное и почувствованное. Потер неловко бок, на удивление почти не болящий, точно Каду там окочурился. Не вынес нагрузок, паразит чертов. Он едко хмыкнул: слабовата, похоже, оказалось мирандина тварь. Не пережила того, что оказался способен вынести человек. Но ведь и правда, не кололо под селезенкой, не ощущалось знакомого едва уловимого покалывания, похожего на слабый ток, вдоль позвоночника и в затылке. Неужели он невольно оказался свободен? Хах, за такое можно было даже заплатить фабрикой. Карл широченно, хищно и слегка безумно ухмыльнулся. Пошарил по карманам, находя там на свое счастье недокуренную сигару и старую, можно даже сказать, антикварную зажигалку, помнившую еще стылые окопы Первой мировой. Закурил с наслаждением и продолжил путь уже бодрее. Сдохший или обессиленный Каду явно в разы повышал его шансы против Миранды. Не давали покоя только вспомнившиеся вихры. Следом за вихрами пришло имя — непривычное, совершенно неместное — Итан. Звонкое, звучное, ударом тонкой стали по латунным пластинкам, оркестровым ксилофоном — Итан. Поразительное упрямство, чудовищная воля, собственное раздражение и снова гнев, не очень понятно, почему и на что. Откуда он тут взялся, зачем, так и оставалось тайной, как и то, куда он делся. Хотя куда-куда… Все случайно или умышленно пришедшие в деревню обычно кончали свой путь одинаково: как закуска Димитреску, экспериментальный материал Миранды, а если что-то оставалось — то его собственный мертвый солдат. Но в этот раз, казалось, все было как-то иначе. Как-то… Вспомнить бы еще — как. Карл широким движением бросил почти докуренную сигару в кусты, поправил шляпу, чтобы сидела лучше, и выпрямил спину, чтобы казаться внушительней. Производить впечатление оказалось совершенно не на кого — деревня тоже перестала существовать. Кое-где щерились остовы домов, части стен, какой-то инвентарь, но в целом… В целом, на месте деревни тоже зияли глубокие провалы, обвалившиеся каменные своды, к которым кое-где присохли черные нити, бывшие ранее частями мегамицелия. Доисторический мега-гриб, дававший Миранде силу, явно перестал существовать. Скорее всего, примерно в тот же момент, что и его фабрика. Карл застыл на краю очередной бездны, бездумно таращась в ее черное нутро. Если гриб был мертв, значит, Миранда тоже… кончилась как личность. Либо потеряла силу, либо умерла, либо уже оказалась очень далеко отсюда. Последнее, конечно, было бы паршиво, но ничто, совершенно и абсолютно ничто не мешало бы теперь уже Карлу стать охотником, а не загнанным зверем. — Если ты жива — я ж найду тебя, сука. Найду и выпотрошу, — с чувством злорадного удовлетворения гаркнул он в пустоту и разруху. — Надеюсь, ты все же сдохла в корчах! Он послал в сторону бывшей подземной лаборатории горчащий табаком плевок, развернулся на пятках и задумался. Бывшая деревня оставалась глуха к его надеждам и душевным метаниям, звенела кузнечиками, едва уловимо колыхалась и серебрилась на ветру новым народившимся бурьяном. Отсюда надо было выбираться в любом случае, но не прямо так, в теплом плаще и без малейшего намека на деньги. Жалко только, что все его тайники, похоже, сгинули тоже, в том числе старый, но на ходу, мотоцикл и пара закопанных кубышек серебра. Если только в творившемся тут взрывном апокалипсисе уцелел вампиршин замок или хотя бы значительная его часть. Может, туда не добрался тот подрывник или подрывники, что разрушили средоточие их проклятой деревни. Он все так же то ли не знал, то ли не помнил ничего, с этим связанное, но почему-то был свято уверен, что вспомнившийся Итан тут не при чем. Как будто был кто-то еще, кто-то внушительный, настораживающий и темный — или в темном. Кто-то, смотревший на него глазами старого, уставшего от бессмертия солдата на относительно молодом лице. Карл недовольно помотал головой, продолжая свой путь по краю обвалившегося свода пещеры к замку. Что же тут за парад такой ходил, и почему так мучительно больно, так неохотно все это выскребается из глубин собственной головы? Что тут забыл этот Итан, имя которого опять так сладко и зло щелкнуло по языку, чего хотел солдат? Может, конечно, спасал Итана… Но почему-то не верилось этой мысли, не ложилась она гладко до конца. И с солдатом наверняка кто-то был еще, кто-то ниже чином и смыслом, ведь солдаты — они никогда не ходят по одному, уж Карлу ли, свидетелю двух мировых войн, это не знать. Грунтовая дорога, по которой он поднимался к замку, уже подернулась мелкой и отчаянно-зеленой сорной травой, звук шагов вяз в ней, и в какой-то момент стало очень тихо. Карл шумно вздохнул, понимая, что спине становится очень жарко. Остановился, содрал с себя плащ и хотел было бросить тут, но не решился, перекинул привычно через сгиб локтя. В следующий момент он явно и остро понял, что же еще казалось неправильным, или даже лучше сказать, — недостаточным в картине мира. Излишне быстрым, порывистым движением Карл охлопал себя по груди и шее, покосился внимательнейше, но не нашел ни следа привычных вещей. Пропали не только жетон, компас и весы, но и шнурки с цепочками, на которых они висели. В любое другое время раньше потеря ключей от основного тайника привела бы Карла в слепую и глухую ярость, но сейчас отозвалась, скорее, щемящей тоской по прошлому себе. Еще через несколько минут неспешного пути стало очевидно: замок уцелел. Пообтрепались его виноградники, кое-где разбились окна, и обломалась черепица, но в целом он выглядел более чем пристойно на фоне всего остального. Странным показалось только то, что разрушились несколько башенок, бывших явно далеко от взрыва, стершего деревню. Карл смотрел на них из-под полей низко надвинутой шляпы, жмурился и неизбежно понимал, хоть и противился этому пониманию, что именно тут произошло. Бой, тут был бой, сама леди Димитреску, почти наверняка мутировавшая, против Итана. Из которого Итан вышел победителем, как бы странно ни звучало. — Кто же ты такой, Итан Уинтерс, — проворчал он самому себе под нос и дернулся от нечаянно всплывшей в памяти фамилии. Итан-Итан-Итан… Карл обхватил голову руками, вскрикивая от простреливающей виски боли и ярчайших картин перед глазами. Ревущие и беснующиеся ликаны, скрип примитивных, но смертельных механизмов, но все бестолку — ушел, спасся. Грохот разбиваемых камней и истошный вой Димитреску, заглушающие хлопки выстрелов. Сухие строгие щелчки старой снайперской винтовки — нашел-таки подарочек, молодец какой, Итан. И снова вопли, но теперь уже заунывные, пусть и громкие, стенания Моро, и снова пальба, и отвратительный звук извергаемого им кислотного фонтана. Итан убил и его тоже, ушел, забирая величайшую и ужасающую драгоценность, колбу с частью своей дочери. Итан, отчаянный и отчаявшийся отец, пришедший в деревню монстров за малюткой Розой, волшебной девочкой, и уничтоживший всех тварей, вставших на его пути. И его, Карла, тоже. Карл свалился на ступени, закрывая в отчаянии глаза, с силой растирая лицо ладонями и тихо-тихо подвывая. Он вспомнил, зачем-то вспомнил то, чему следовало бы остаться похороненным в небытии. Свою сумасшедшую ликующую надежду на грядущее сотрудничество и возможное освобождение. Свое отчаяние и гнев на этого упрямого барана, не желающего глянуть на реальность под другим углом. Свою му-та-ци-ю, свою-не-свою злость на весь белый свет и выкручивающего душу и кишки паразита. А потом он умер и где-то пребывал. В чистилище, в ничто, в мегамицелии? Черт знает. Каким образом вернулся, тоже было ни разу не понятно. Карл, продышавшись от более-менее схлынувшего дикого вала ощущений и воспоминаний, кое-как поднялся на ноги, понимая, что начинает накрывать заново. Только теперь как-то иначе, более глухо, более тонко, что ли, и определенно не памятью, а происходящим здесь и сейчас. Он встрепенулся, не позволяя себе более так поддаваться. Вокруг него и внутри него звучали глухая тоска, отчаяние, острая потребность в ком-то живом, в ком-то, кто может понять и скрасить одиночество. Хотя нет, не просто в ком-то живом. А как будто — именно в нем, в Карле Хайзенберге. И как будто этот незримый зов посылал ему Итан. Это было странно, это было нелепо, но Карл ощутил себя так, будто в его внутреннюю топку от души подбросили угля. Он хмыкнул, самую малость театрально взмахивая рукой, заставляя тяжеленные створки распахнуться настежь, и вошел в замок стремительным широким шагом. Он искал Итана, не пытаясь логически вычислить, где вероятнее всего тот может быть, но повинуясь волнами плывущими по комнатам чужим страданиям. Почему Итан может тут быть, да еще и в таком раздрае, Карл спрашивал у себя раз за разом — и раз за разом же не находил ответа. Зато в неприметной комнатенке возле столовой он, наконец, обнаружил его — свою погибель, свою отчаянную несбывшуюся мечту, ровно в тех же темных штанах и зеленоватой куртке, что и зимой, — пьющего старое красное вино из чайной чашки. Карл вздрогнул, когда по темечку снова тукнуло памятью. Вот это лицо, сейчас не сведенное ступором напряженной сверх всех человеческих возможностей воли, достаточно мягкое, полуприкрытые глаза, отчаянно красивые руки, им бы на полотно столичного художника. Чистые, бледные, без ожогов и тины, без отвратительно пропахшего кровью и порохом грязнющего бинта, прикрывающего уродливые обрубки пальцев. К ним хотелось прикоснуться, бережно, как к реликвии. Сил начать разговор первым почему-то не было, Карл чувствовал себя то ли круглым дураком, то ли робким мальчишкой, все пялящимся и пялящимся на чужие руки. Тем неожиданнее стал раздавшийся в замковой гулкой тишине голос. — Я ведь убил тебя, — негромко, со смертельно пьяным спокойствием проговорил Итан и широко распахнул глаза. Карл, с трудом отвлекшийся от созерцания его рук, открыл было рот, чтобы уточнить этот момент, но сказать ничего не успел. — И сам умер, взорвав раз и навсегда эту дрянь, — он невесело покачал головой и залпом допил вино из чашки. — Гриб? Ты кончил наш гриб? — с каркающим смешком удивился Карл, пинком пододвинул возмутительно деревянный табурет поближе к столу и плюхнулся на него. Итан медленно кивнул и продолжил, глядя куда-то мимо Карла. — Да. И эту пернатую суку тоже. А теперь… вернулся? — он медленно крутил в руках чашку, глядя на скользящие бордовые капли в ее белом нутре. — Зачем я вернулся? Кем я вернулся? Монстром, которого может убить прикосновением собственная дочь?! В изломе его бровей, в мучительно приоткрытых губах мелькнула такая боль и отчаяние, что Карл невольно поежился. — Да хрен его знает, зачем. Но ты, кажись, за компанию и меня вернул. Или как это вообще объяснить? — постарался ответить он как мог бодро, вытянул перед собой руки, покрутил кисти, намекая на свою полную материальность и реальность. Итан помотал низко опущенной головой, а в следующее мгновение отдернулся, глянул трезвее и жестче. — А вообще, знаешь что, Хайзенберг! Шел бы!.. — Знаю! — с бесцеремонным смешком перебил его Карл и ощерился, хватая со стола винную бутылку. — Знаю. Но нет, никуда не свалю. Не сейчас. Нам есть о чем поговорить, Итан Уинтерс. Он разлил вино под недовольное сопение Итана, отсалютовал ему и выпил залпом. А потом с ухмылкой подтолкнул чашку к нему, вино мазнуло красным по белому фарфору и золоту ободка. Забрезжившая все яснее новая жизнь обещала стать поистине грандиозной.