Один на один

      Интересно, почему же опускаются руки? Откуда взялось это всё: хроническая усталость, непрекращающаяся печаль? И отчего с каждым днём мне всё хуже? Пропить бы курс таблеток, ожидая, что это поможет. Только я понимаю, что нет, тут они меня совершенно не спасут: узкий мир вокруг меня не изменится, и проблемы сами собой не решатся. Так хочется взять и выкинуть все свои чувства, эмоции и мысли прочь, как ненужный хлам или мусор, но это невозможно.              Остаётся только ждать дальше. Ждать и сгорать от этого тянущего чувства, что намертво засело внутри.              В комнате по-странному холодно, и я стараюсь сконцентрироваться на ощущениях тела. Не получается... Душа будто орет, чтобы ее выпустили, перестали уже терзать. Я натягиваю на себя одеяло, прячась в нём, как в собственном панцире. Иронично.              Так отчаянно не хочется принимать то, что с каждым проходящим днём шансов всё меньше. А были ли они вообще, эти шансы? В моих фантазиях были. Именно это подтолкнуло меня к совершению глупости.              Нет, не глупости — ошибки. Одной огромной и непоправимой.              От воспоминаний в груди расползается, словно огромное чернильное пятно, расщепляющая душу пустота. Снова сердце поспешно отзывается болью. Это заставляет стиснуть зубы до противного скрипа. На подушку по щеке стекают первые слёзы. Наедине с собой их можно позволить.              Я с горечью понимаю, насколько сейчас ничтожен. Весь этот скулёж под одеялом, эта жалость к себе — мне самому противно, но я всё равно продолжаю прокручивать в голове тот момент, делая себе лишь больнее. Это чувство как на репите, словно заезженная пластинка, а сил, чтобы подняться и выдернуть шнур из розетки уже давно не осталось.              Сколько уже прошло? Две недели? Три? Да, три. И ответа нет — Раф обещал подумать.              «Правильно, подумать, — одёргиваю я себя. — Но рассказать о том, что надумает, он не обещал».              Эта мысль заставляет совсем нерадостно усмехнуться.              Я чуть высовываю голову из-под одеяла — душно. Долго смотрю на серый в темноте потолок и прикрываю глаза.              Сумбурное и неуместное признание, которое не должно было быть таким. Очень неловкий мимолётный поцелуй, который явно был лишним. Смешно, ведь я даже не уверен, что действительно коснулся его губ — Раф отшатнулся от меня. И этот его взгляд, — шокированный, испуганный — он словно отпечатался у меня на внутренней стороне век, отпечатался в моей памяти. И я вижу его каждый раз, закрывая глаза.              Да, Раф обещал подумать. Кажется, я знаю его ответ.              Знаю, но принять не могу, это выше моих сил.              Ещё Раф избегает меня. Сначала я думал, что мне лишь кажется, но теперь понимаю это так отчётливо. Я разрушил всё, что только мог, своими собственными руками. Теперь лежу и размазываю слёзы по лицу ладонью.              «Справедливая расплата за ошибку». Чёрт, я как Лео с его извращённым самобичеванием. И от этого тоже отчего-то тошно.              Закрываю лицо рукой, отворачиваюсь к стене. Неопределённость, страх… Крохотная капля надежды всё ещё теплится в груди – и буря нахлынувших чувств потихоньку стихает. Только боль, эта тупая боль в груди не уходит. И сна нет, а ночь никак не заканчивается. Днём легче. Днём некогда тонуть в собственных безответных чувствах и тягостных мыслях.              Едва различимый скрип двери кажется нереальным, каким-то фантомным, словно игра больного разума, слуховая галлюцинация. Я не стал обращать на него внимание — слишком поздно, чтобы кто-то пришёл. Значит, показалось.              Только тихие, очень-очень тихие шаги в мою сторону опровергают это.              Я стараюсь не двигаться и практически не дышать, трусливо повторяя в мыслях одну-единственную фразу: «Меня нет, я сплю». И пытаюсь убедить самого себя, что не хочу знать, кто это может быть.              Слышу позади тяжёлый вздох, после которого наступает давящая на меня всем своим естеством тишина.              — Твою ж… — чужой неразборчивый шёпот разрывает её, как и меня где-то внутри. Я с силой закусываю губу, понимая, кто ко мне пришёл.              Тело пробивает мелкой дрожью, когда Раф осторожно садится на кровать.              — Я знаю, что ты не спишь, — тихо говорит он. Я молчу. Сердце бешено, как у маленького кролика, колотится под пластроном, в ушах шумит. Понимаю, что не хочу знать, зачем он явился ко мне в ночи, что не хочу слышать правду. Стойко уверен, что она причинит ещё больше боли, чем есть. Казалось бы, куда уже больше?              Всё равно не хочу.              — Пожалуйста, уходи. Не отбирай у меня хотя бы надежду, — собственный голос кажется каким-то чужим: глухой, надломленный и будто бы плоский, почти неслышимый.              — Я здесь для того, чтобы исправить одну ошибку.              Всё же ошибка, да? И почему от его слов в тысячу раз больнее, чем от собственных мыслей?              — Уходи, прошу. — Я ненавижу себя за этот дрожащий голос, за слёзы, которые не в силах сдержать перед Рафом, за тихий всхлип, который похож на скулёж побитой собаки, за слабость.              — Дон? Чёрт, нет, — он силой поворачивает меня к себе лицом и с какой-то непонятной жадностью целует, лихорадочно сминает мои губы своими и прижимается всё ближе. Стирает большими пальцами с моих щёк слёзы, которые до сих пор продолжают упорно капать.              И я не верю в реальность происходящего после стольких мучительных дней в ожидании, но от всех этих прикосновений, этого поцелуя так сладко щемит в груди — голова уже идёт кругом. Думать становится попросту невозможно, да и излишние мысли сейчас не нужны. Раф так ничего и не сказал, но я наконец-то получил долгожданный ответ. И впервые за последние три недели чувствую себя счастливым.