Шёпот далёких звёзд

      Я наблюдала за ним на лекциях по современному искусству и на астрономии. Его заострённый профиль лица резал сетчатку моих карих глаз. Он часто отвечал на те вопросы преподавателя, которые обычно воспринимались скептически со стороны студентов, и они принимались листать учебники в поисках ответов. Его бледная рука с длинными пальцами пианиста взмывала вверх, отвлекая меня от конспектов, которые я и так не всегда успевала вести из-за быстрой речи преподавателя.       Я представляла, какой он вне стен нашей школы для одарённых детей. Наверное, он курил самые крепкие сигареты, затягиваясь ими полной грудью. Я слышала в его голосе громкую тяжёлую музыку, раздающуюся в салоне машины, а если закрывала глаза, то видела ярко-фиолетовый закат. Легко верится, что он на самом деле был очень нежным человеком, хотя многие бы так не сказали. Когда я видела его в коридоре в перерывах между занятий, то сразу отмечала красивую улыбку, которую он дарил своему другу (наверное, это был его друг).       У него были морщинки около глаз цвета битого хрусталя. Он ассоциировался у меня со старыми винтажными пластинками и дранными скинни-джинсами, а также хлопковыми рубашками тёмных оттенков и замороженным мятным йогуртом.       Его губы были цвета неспелой малины, и я бы соврала, откуда знаю этот факт о нём. Я тонула в его голосе: медленном и твёрдом. Иногда я садилась позади него на практических занятиях и краем уха слышала, что у него в наушниках играли песни о любви шестидесятых годов. Он трогал пряди белых волос, когда нервничал, и заламывал пальцы, стоя у доски.       На одной паре он процитировал Грегори Хьюза, сказав, что, если бы люди чаще смотрели на звёзды, они бы поняли, как велика Вселенная и как малы они сами, и тогда все их беды уже не казались бы такими огромными.       Его образ был будто бы пеленой перед моими глазами. Я могла додумать, какой он в реальной жизни, но никогда не могла дотянуться до него и прикоснуться кончиками пальцев.       Я представляла, что у него разбитые колени после неудачной поездки на мотоцикле и содранные костяшки пальцев. Его мама звала его ласковым прозвищем, а папу он называл «отец».       Он никогда не опаздывал на лекции по поэзии, поэтому в день католического сочельника я сразу поняла, что что-то не так. Однажды он сказал, что смерть — это лишь начало, а не конец. Теперь я ему верю, в надежде, что он нужен на другой стороне больше, чем мне здесь.