Иисус, лукавый и коляска; кошка размером с голову

Минхо лежит на постели, раскинув в стороны руки, словно распятый Иисус Христос. Он и вправду распят – ему руки и ноги пробили глупыми детскими мечтами, которые теперь гноятся в нём, пачкают кровь, и чем больше проходит времени, тем чаще Минхо этими мечтами блюёт, словно дрянным палёным алкоголем. Выворачивает себе желудок наизнанку от ощущения собственной святой бесполезности. Воистину он тянет на себя грехи всего мира и заматывается ими, как мумия египетского фараона – он готов стать любым мёртвым божком, лишь бы не чувствовать этой собственной бестолковости. Над ним под потолком висят амулеты-стекляшки – как было бы здорово, рухни они сейчас прямо ему в шею! – и Минхо смотрит на сверкающие бока, бликующие самыми разными цветами. Они очень ему нравятся – такие же фальшивые, как и он сам. — Эй, Хан Джисон, — говорит Минхо, глотая глазами свет от амулетов. — Откуда у тебя это? Он тыкает пальцем в потолок, пропарывая крышу. Прикрывает один глаз, складывает пальцы пистолетиком и стреляет вымышленными пулями по стекляшкам. Ненастоящими пулями – по ненастоящим драгоценностям. Красиво. Джисон оборачивается через плечо. Он сидит возле кровати, страшно тощий и бледный, как и всегда. Он похож на одну из этих своих стекляшек – через него тоже просвечивает протиповоложная стена. И глаза переливаются, словно ему вытащили глазные яблоки и вставили на их место цветастые потолочные лампы. Вот такой вот он, Хан Джисон – бестелесный, с глазами-светильниками и с ногами, состоящими исключительно из костей, которые он принципиально отказывается прикрывать пледом или какой ещё дрянью, которую колясочники обычно используют, чтобы отвести взгляд от своего дефекта. Это такая глупость, думает Минхо – как такое вообще можно не заметить? — Из Стамбула, — отвечает Джисон, подумав пару секунд. — В детстве с родителями катались. А что? Минхо открывает рот, дикий щенок, и всё ждёт, когда же наконец одна из стекляшек рухнет вниз и пропорет ему глотку. Это было бы красиво. Почти как если бы это был Джисон. — Никогда раньше не замечал. Джисон фыркает и отворачивается обратно к своей книжке. — Они тут лет десять висят. Джисон немного похож на панка в этих своих драных джинсах, которые как будто бы даже ни на что и не надеты, футболке с The Pretty Reckless, чёрными ногтями, которые он накрасил дерьмовым лаком прямо дома и сушил под феном холодным воздухом. Этого он, очевидно, понахватался у Минхо – тот состоит из переводных татуировок с рок-группами, из звенящих серёжек в ушах, из шипастых ремней и цепочек, он гремит зажигалками, которыми никогда не пользуется, украшениями, бахвалится сигаретами и липовым пирсингом, который снимает только по ночам или когда тусуется у Джисона. У Джисона носить его страшно неудобно – невозможно целоваться. — Я не знал, что ты был в Стамбуле, — тянет Минхо и лезет в карман за сигаретами и пачкой спичек. Щёлкает крышкой картонного коробка, вставляет волшебную палочку в рот и зажимает зубами. Спичка шипит головкой о бок коробка и вспыхивает, словно маленький атомный взрыв – хрипит, плюётся, тянется огненными лапами во все стороны, сумасшедшая тварь. Потом успокаивается, и Минхо подносит её к кончику сигареты. Табачная жилка принимается шептаться и тлеть. — А что ты вообще обо мне знаешь? — отвечает Джисон и переворачивает страницу «Пигмалиона». Это сущая глупость, как на взгляд Минхо – читать пьесы. Джисон вообще наглухо ёбнутый. Минхо перехватывает сигарету указательным и средним, слизывает с фильтра дыму и отнимает палочку от губ. Изо рта в воздух вытекает никотиновое облако. В свете стекляшек оно принимается сверкать, как издробленные мечты Минхо. — Ты чего – обиделся? — спрашивает Минхо, снова наглатываясь сигареты. — На что ты обиделся? Джисон. Джисон не отвечает. Пырится в свою книжку, у которой уже минут пять не перелистываются страницы, и Минхо, свернув себе на бок шею, видит, что зрачки у того не шевелятся. Дым проваливается куда-то Минхо в самое брюхо, и начинает гнить желудок, а Минхо только с наслаждением вертит палочку в пальцах, то и дело прикладывая её к губам, словно без неё помрёт. С ней он помрёт быстрее. Слава богу. — На что ты обиделся? Джисо-о-он. Джисон поворачивает в его сторону лицо, хмурится. Глаза-лампочки переключаются на холодный спектр. Джисон глядит без особого восторга, как пепел падает на его покрывало, когда Минхо автоматически постукивает по сигарете пальцем, не особо задумываясь. — Ни на что. Перестань курить на моей постели. Минхо хохочет. У него трещит по швам грудь, так что приходится изо всех сил затягивать нитки, чтобы кости не разошлись в стороны. Он переворачивает сигарету обратной стороной и стряхивает пепел прямо себе в рот – это у него такое развлечение, абсолютно конченное. На языке жжётся. Минхо тушит кончик о бедро собственных джинсов так быстро, что кожа не успевает почувствовать тепла. — Я перестал. Ты больше не обижаешься? Джисон закатывает глаза. — Я и не обижался. Джисон инвалид с пяти лет. С Минхо они познакомились в семь, так что Минхо никогда не видел его другим. Честно говоря, Минхо даже не уверен, что Джисон вообще существовал до коляски. Возможно, это был кто-то другой – но точно не Джисон. А потом коляска появилась, и тот, кто в неё сел, обратился в Джисона. Сухощавого, тонкорукого Джисона с метёлкой на голове и жутким взглядом. Очень умным жутким взглядом. Минхо переворачивается на живот, так что его позвоночник скручивается в жгут, жмётся щекой к покрывалу, щуря один глаз, потому что измятость на ткани тычется ему под нижнее веко. В Джисоновой комнате вечный полумрак нездорового серо-зелёного оттенка, а стены изгажены плакатами. К другим стенам прибиты полки для книг. Минхо тоже хотел бы быть здесь прибитым – словно Иисус Христос. Он в этой комнате сам был бы себе Богом и сыном Божьим, и Святым Духом. Сам себе родителем, своим собственным ребёнком. Всё в духе христианского безумия. Не удивительно, что Джисонова комната так напоминает Минхо алтарь – Джисон настоящий безумец, если приглядеться. Минхо идеально смотрелся бы подвешенным к стене его комнаты. Прямо под полкой с комиксами. — Нет, ты обиделся, — продолжает завывать Минхо. — Джисон, на что ты обиделся? Хочешь я для тебя перережу шею котёнку? Целой своре котят? Минхо кажется, что Джисону это очень подойдёт – для кого-то вроде него обязательно должны делать кровавые жертвоприношения. Но Джисон не вдохновляется. Захлопывает свою книжку – «Пигмалион» – и дёргает колесо – коляска поворачивается на полплеча в сторону Минхо. — Прекращай вот это, — говорит он. — И с котятами, и вообще. Мне не нужно, чтобы ты кого-то убивал. Минхо делает щенячьи глазки. Щенячьи глазки на кошачьей морде – жутко, должно быть, смотрится. — А что нужно? Эй, Хан Джисон, скажи, чего ты хочешь. Я всё сделаю. Ты простишь меня, если я сделаю всё, что угодно? Книжка сложена у Джисона на тонких колючих коленях, костями торчащих через прорези джинсов, и он смотрит на Минхо так испытующе, осуждающе, как смотрит мама, когда ждёт, что Минхо сам догадается, в чём провинился. Минхо никогда не догадывается. Восхитительные у Джисона глаза – самые настоящие! Светятся сами по себе, а не потому, что бликуют от чьего-то ещё света. Вот же жуть. Вот же чёртова жуть. — Прекрати цепляться к Чонину. Минхо подскакивает на локтях. У него ломается спина. Звенят серёжки и украшения. — Так это ты из-за него? Да и не цепляюсь я к нему вовсе... Так, просто потявкали друг на друга немножко. — Ты выбил ему зуб, — хмуро продолжает Джисон. Минхо жмёт плечами. — Бывает. Джисон поджимает губы. — Минхо, — говорит он. — Нельзя бить людей. Вообще. И тем более выбивать им зубы. Минхо тушуется. Это для него совершенно непонятно. Не то, почему нельзя выбивать людям зубы (хотя это тоже), а то, почему Джисон против. Разве божество может быть против, чтобы в его честь совершались подвиги? Минхо читал много религиозных книжек с отцовского шкафа – и во всех было сказано, что чем пышнее ритуал, тем сильнее это нравится богу. Минхо читал про вакханалии, греческие безумства, когда жрецы Диониса устраивали пьяные походы, хлеща вино, смешанное с наркотиками. Он читал, как они совокуплялись прямо на улицах, как рвали руками живых быков и ели мясо сразу сырым. Что в сравнении с этим какой-то зуб? Насмешка и плевок в душу главному Богу. — Обещай, что ты не будешь драться с Чонином, — говорит Джисон. — Никогда. Минхо ложится подбородком на покрывало. Жаль, что у него нет кошачьих ушей – он бы прижал их к голове, чтобы разжалобить Джисона. Говорят, египетским богам нравились кошки. — И ты меня простишь? Джисон тяжело вздыхает. Прямо как папа, когда Минхо в очередной раз заваливается домой с разбитыми губами и кровью на форменном пиджаке. Но Минхо уверен, что Джисон существовал задолго до папы. И задолго до Иисуса Христа. А появился десять лет назад, когда сел на коляску. — Прощу, — говорит Джисон. Минхо клокочет животом, как кот. Было бы здорово вскрыть себе брюхо и достать этот клёкот, чтобы показать его Джисону. На мокрых липких пальцах, всех в крови и желудочном соке, протянуть, словно человеческое сердце, которое преподносили в дар ацтекским божкам. Джисон странный бог. Наверное, ему бы не понравилось. — Тогда обещаю, — отвечает Минхо. Джисон милостивится. Не очень быстро и не очень охотно – но милостивится. — Хорошо. Только не подводи меня, пожалуйста. Я сегодня полдня Чонина убеждал, что ты не со зла. Хотя мне кажется, он мне не поверил. Шуршит покрывало – это Минхо мнёт его под собой, когда подползает ближе к коляске. Сидящий в коляске Джисон – это нечто совершенное, абсолютно идеальное. Ни один человек не может быть столь полноценен и всесилен, как Джисон в коляске. Он в ней настолько могущественен и безупречен, что это страшно. Минхо уверен – именно из этой головы рождаются вселенные. А эти руки их ломают. Лопают, как воздушные шарики. Хлоп-хлоп-хлоп. — Чего ты подлизываешься? Ну Минхо! — Джисон хохочет. Он хохочет, а Минхо рассыпается на атомы и каждой из этих частиц взрывается. Это такая совершенно особенная дурь, от которой сворачиваются лёгкие – Джисон. Минхо свешивается верхней половиной тела с кровати, обхватывает Джисона за пояс и бодает плоское пузо темечком. Минхо кажется, что если он сейчас не будет прикасаться к Джисону всем, чем только можно – он умрёт. Сдохнет от остановки сердца прямо тут. Или от инфаркта. Лучше – от кровоизлияния в мозг. Это будет очень красивая смерть, и очень под стать Джисону. Минхо тошнит от того, насколько ему хорошо. А Джисон хохочет. Джисону всего пятнадцать, он создал мир несколько миллионов лет назад. Хорошо, что он этого не помнит. Над их головами бряцают стекляшки – звенят, как рвущиеся нервы. Минхо ползает ладонями по тощему Джисоновому телу, а тот захлёбывается от застревающего в горле смеха. Минхо целует его в шею. И под скулу. Кусает за ухо, как щенок. Лижет щёку. Тычется, тычется губами в глаз и под бровью. А потом носом трётся о нос. Так сильно, что аж болит. Джисон едва может удерживать его руками за грудную клетку, чтобы Минхо на него не рухнул и не раздавил. Как Парфенон, рассыпавшийся крышей прямо на голову статуе Зевса. — Ты такой хороший, — лепечет Минхо. — Такой хорошийхорошийхорошийхороший. Это полная чушь и ересь, что он тут несёт. Самая искренняя, самая правдивая ересь. Жаль, что на коже Минхо приживаются только переводные картинки. Он бы выжег себе на рёбрах слово хороший. Нагрел бы иголку с зажигалки и сам бы и выцарапал. Он тащит Джисона за живот на кровать. Тот вытягивается, как кошка – наверное, Бастет – но не сопротивляется, потому что если будет отмахиваться, Минхо его выронит, и они вместе с коляской, все трое, рухнут на пол. Возможно, никогда больше не поднимутся. Возможно, у них рассыплются кости. Как минимум – сломается коляска. А что есть Джисон без коляски? Лишённые подвижности ноги, которые хороши только тем, что немного чувствуют тепло. И позвоночник, протыкающий кожу. Всё мясо ушло в щёки. Минхо затаскивает Джисона на кровать – тот подтягивается на локтях, укладываясь спиной на покрывало, и Минхо отпихивает подальше подушки – рябые и в сине-белую полоску – чтобы Джисон распластался, готовый к распятию. Вот он, думает Минхо – истинный Иисус Христос. Подлинный. Не какая-то там подделка. Вот чьё имя и лик во веки веков останутся высеченным на страницах истории. И любые жернова переломаются под его натиском. — Чего ты так смотришь? — посмеивается Джисон; его волосы, сверкающие медью яшмовые нити, рассыпаются по постели, обрамляя нимбом лицо. На лбу и щеках играют отблески амулетов – ему они придают чарующий, сказочный вид. Проникают в самую кожу, так что Джисон принимается изнутри светиться чем-то голубовато-лазурным. И глаза сияют, словно два флюорита. Минхо проводит кончиками пальцев по его скуле. — Ты красивый, — отвечает он. Джисон смотрит с нежностью. Минхо хочется реветь и выдирать себе шнурами из рук вены – Джисон смотрит на него с нежностью. — Ты тоже, — говорит Джисон. — Поцелуешь? Если бы Минхо мог сжать в своих руках сердце и схлопнуть его – он бы это сделал. Его сердце не создано для таких вещей. Оно не выдерживает. Ему стоит держаться подальше от Бога. Минхо опускается к лицу и утыкается губами в губы. Поцелуй начинается осторожно, как что-то робкое и нежное – они лижутся, как два маленьких котёнка – а превращается в настоящее побоище. Минхо целуется напористо, так, что болят губы, почти вгрызается в Джисона. Руки давят в пальцах чужие кости – рёбра трещат от давления и чувств, – а воздух превращается в чистейший, стопроцентный азот. Дистиллированная смерть. Минхо кусает губы и язык, вжимается в Джисона, как в последнюю надежду. Господи, отпусти нам все наши грехи! Мы так ничтожны, Господи... Минхо хотел бы, если бы это было возможно, исцеловать всего Джисона целиком. Прикоснуться губами к каждому дюйму святого тела. И чтобы Джисон, весь, познал, какова выжигающая сила его божества. Джисон наверняка не позволит. Никогда не позволяет. Хотя Минхо нигде не чувствует себя настолько полноценно, как перед Джисоном на коленях. Во всех смыслах. Он вцепляется зубами Джисону в шею так, что чуть не отрывает кусок горла. Кому ещё будет дозволено испить священной крови распятого Иисуса Христа? Минхо хочет ей захлебнуться. Ладонь Джисона ложится ему на щёку. Минхо отнимается. — Тебе больно, — вдруг говорит Джисон. Минхо заглядывает ему в глаза. — Я бы хотел, чтобы ты убил меня, — говорит он. — Пожалуйста. Джисон неловко смеётся. — Не пугай меня. Ладно? Минхо сглатывает. — Ладно. Если Джисон просит – то всё, что угодно. Он ложится Джисону на живот щекой и трётся, словно верная псина. Он Джисона готов защищать от всего – от отца, сына, даже от святого духа. Джисон своей подлинностью причиняет Минхо такую сильную боль, что Минхо каждую минуту немеет от болевого шока. Наверное, только поэтому он ещё не умер. — Что случилось? — спрашивает Джисон. — Это ты из-за Чонина распереживался? О, если бы он понимал! Если бы только пустоглазый Минхо мог исчезнуть и больше никогда не мозолить взгляд ни Джисону, ни всем другим. Пальцы Джисона вплетаются в чёрные-чёрные волосы Минхо. Перебирают пряди, словно нежный шёлк. Массируют кожу головы. Минхо льнёт к прикосновениям и сам себя презирает. Джисон состоит из бархата или из велюра, а Минхо – из мешковины или букле. Скорее всего, из второго. Он так старается быть чем-то красивым, что натягивает на себя любое имя, лишь бы оно звучало похоже на то, что обычно нравится людям. И если Джисон – россыпь драгоценных камней, то Минхо – стекляшки над его головой. Джисон гладит его по щеке. — Ты самый замечательный, — говорит Джисон. Это очень больно, вообще-то. Сущая пытка. Но Минхо так сильно любит Джисона – он готов согласиться с чем угодно. Даже с этим. Даже если ему будут рёбра выкручивать, словно кости освежёванной рыбе. Даже если его закинут в кипяток с картошкой и лавровым листом. Он, наверное, даже попытается поверить в то, что говорит Джисон. Кривовато, но как уж умеет. Ведь не может же его божество врать? Минхо хотел бы стать Джисоновой тканевой игрушкой с животом, набитым надеждами. Чтобы когда Джисону было плохо или грустно – он бы вспарывал Минхо брюхо по ниткам, и доставал оттуда по одной надежде, кушал бы их и чувствовал себя чуть счастливее. Жаль, что Минхо всего лишь человек. — Я порой сам не понимаю, что я такое, — говорит он Джисону. Джисон кивает. — И не надо. Это не твоя работа. Минхо прикрывает глаза. — А какая моя работа? — Собирать стёкла, — жмёт плечами Джисон. — И глотать через них миры. И чтобы после этого между рёбер оставались дырки. Да, думает Минхо, это он умеет. Дырки между рёбер – это он умеет. И он смотрит на висящие под потолком склянки.