instead of counting victims, we will be counting stars

Вечерело. Солнечные лучи, приобретая красные и оранжевые оттенки, пробегались по всем поверхностям, касаясь свежей, покрытой вечерней росой, травы, рёбер суровых, переживших ни одно столетие, камней, гладких, мускулистых боков лошадей и ненадолго задерживались на уставших, мокрых от пота, лицах солдат. В закатном свете крылья свободы на их плащах выглядели ещё величественнее, надёжнее, опаленные красным, они напоминали о цене свободы, кровавой цене, которую каждый день платил разведкорпус. Стоят ли эти знания столько? Стоят ли десятков и сотен человеческих жизней? Эти вопросы не покидали голову Эрвина Смита уже долгие недели, недели, каждый день которых стоил счастья, планов, мечт, воспоминаний его близких товарищей, людей, сопровождавших его со скамьи кадетского училища. Их, порой, счастливые улыбки, порой, мокрые от слез глаза, порой, влажные от пота лица яркими, будто смотришь фильм, кадрами проносились в голове командующего, их громкий крик, звонкий смех, звучали в его ушах так, будто все эти люди были рядом, были живы. Лошадь галопом летела по степи, разрезая прохладный вечерний воздух, освещающий уставшее, влажное от пота лицо, развевающий жёсткие пряди светло-русых волос и величественные бело-синие крылья на зелёном плаще. Все ехали молча, слушая мерный, убаюкивающий, стук копыт, стрекотание сверчков и собственные мысли. Эрвин оглянулся на свой отряд, неподалеку, не изменяя построению, ехал капитан Леви. Серьезный, острый будто катана, взгляд серых глаз капрала был направлен в сторону приближающейся стены Роза, он был привычно напряжён, ожидая опасности со всех сторон, капитан все ещё старался сохранять веру в человечество, но время, проведенное там, где людям позволено жить согласно инстинктам, там где не существовало никаких законов кроме "выживает сильнейший", сильно ее подкосило. Он прекрасно понимал, что главные враги людей не титаны, а сами люди, сами люди, которые не хотят жить в мире и равенстве, постоянно ищущие врага, постоянно желающие воевать и драться. Среди его блестящих черных прядей иногда порывами ветра открывались обесцвеченные тревогами и временем волоски, сам капитан Леви не скрывал их, это были лишь внешние признаки пережитых тревог, они годами изматывали его, приходя ночными кошмарами или являясь перед глазами во время раздумий, все это было частью его самого, частью, делающей сильнее с каждым днём. Гладкие каменные своды стены приближались, даря надежду и долгожданное чувство безопасности, находясь рядом с ними, солдаты вспоминали давно забытое чувство защищённости, как будто спрятавшись за спиной отца от уличных хулиганов, однако за все нужно платить, и даже у этого чувства была цена — свобода. Находясь за стенами, разведчики чувствовали себя скованными цепями, крылья не могут раскрыться в клетке, дав возможность для полета. За чувство лёгкости и новизны солдаты платили кровью, сердцами и жизнями, а за чувство уюта и безопасности — свободой. Каждый раз приходилось делать нелегкий выбор, сейчас они возвращались назад, чтобы пополнить запасы и вновь окунуться с головой в неизвестность, сделать ещё один шаг к раскрытию тайн. Мерное дыхание и убаюкивающий стук копыт прекратился, лошади стали у ворот, тряся головами и фыркая, из приоткрытых ртов текла вязкая, белыми каплями стекающая на мягкую траву, слюна, гладкая блестящая шерсть и роскошные гривы ловили последние лучи заходящего солнца. Разведчики молчали, слушая звон цепей и крик солдат гарнизона, поднимающих тяжёлые ворота, внушающие столько надежд простым горожанам. Нос улавливал сильный, вызывающий лёгкую тошноту, запах человеческого и лошадиного пота, тяжёлый металлический запах ржавчины, коричневой пылью сыпящейся с цепей и шестерёнок, и машинное масло, помогающее старым застывшим механизмам со стоном и скрежетом двигаться. Оба командующих, Леви и Эрвин, молча, стеклянными глазами, думая каждый о своем, наблюдали за процессом поднятия ворот. Наконец разведчики смогли войти в город, сотни глаз, выражающих самые разные эмоции, уставились на них, разглядывая каждый сантиметр их тела, пытаясь по фигуре, посадке, искривлениям губ и морщинам на их лбах понять, как прошла вылазка за стены, были ли оправданы смерти тех, чьи тела, завёрнутые в серые холщовые тряпки, лежали в повозке. Сойдя с лошади, Эрвин хмуро оглядел толпу, по глазам читая мысли каждого из стоящих, он повернулся в сторону Леви, пытаясь прочитать и его мысли, но взгляд серых глаз был как всегда холоден и неприступен. Ни один из командующих не мог оправдать потери, им нечего было сказать гражданам, так ждущим их ответа. Процессия разведчиков вошла в город не произнеся ни слова и опустив головы, им и не нужно было говорить, все итак было понятно, отовсюду были слышны крики, всхлипы и недовольные возгласы. Все это давило на командиров и разведчиков, заставляя задуматься: почему все эти люди настолько не ценят свою свободу, что готовы всю жизнь ютиться за стенами? Почему страх — чувство более сильное, чем свобода? Бело-синие крылья на плащах разведчиков больше не ласкали порывы степного ветра, они были окутаны смрадом городских помоек, как и все, находившееся здесь. Они возвращались в штаб, находившийся в паре часов езды от ворот, он был местом, где разведчики могли выдохнуть и провести несколько дней без потерь и наслаждаясь обществом друг друга. Однако вздохнуть полной грудью они смогут ещё нескоро, сейчас они скорбящей процессией движутся по улицам города под неодобрительные возгласы и вздохи прохожих. Близилась черта города, часы кошмара и мук совести подходили к концу, перед разведчиками расстилалась травянистая равнина, до штаба оставались считанные километры. Стук копыт, фырканье, свет луны и далёких созвездий приближали разведчиков к долгожданному отдыху и ужину. Наконец лошадей можно было отвести в стойло, напоить и дать корм, который они жадно перемалывали крепкими белыми зубами, вырывая друг у друга. Не прошло и часа, как сами разведчики спали сном младенца, едва ли сбросив в себя УПМ. Но Эрвин не мог спать, крик погибающих товарищей не покидал его мысли, не отпускал ни на секунду, сжимал горло, не давая вдохнуть, поэтому, по-отечески тепло оглядев спящих разведчиков вышел на улицу. Ночь была сказочно ясной, небо, полное туманностей и созвездий, открывалось как на ладони, очаровывая командующего своей волшебной красотой, не похожей ни на что другое в мире. Невольно Эрвин залюбовался этими величественными газовыми шарами, находящимися в миллионах километров от этой покрытой росой травяной лужайки, на которой он лежал, охраняя мирный сон товарищей. Внезапно Эрвин услышал приближающийся шорох чьих-то шагов, навострив уши, он всеми силами пытался понять, кто кроме него может не спать такой тихой ясной ночью. Леви подошёл ближе и сел рядом, сложив ноги по-турецки, в обеих его руках было по жестяной кружке с горячим, источающим приятный аромат, чаем. — Опять лишаешь себя сна? — протянув Эрвину согревающий напиток, хмуро поинтересовался Леви, устремив взгляд холодных серых глаз на командующего. — Сон сам избегает меня, — принимая из рук Леви кружку, задумчиво протянул Эрвин, — я не могу перестать слышать эти жуткие крики, слезы и мольбы. Они заживо съедают меня каждый день, — отхлебнув из чашки вздохнул он, — понимаешь, я сейчас сижу здесь, пью чай и любуюсь небом, а они уже никогда не смогут сделать это. И все по моей вине, это я повел из в бой, заставил отдать свои сердца за человечество. Но человечеству их сердца не были нужны. Произнеся это, Эрвин опер голову на руки, избегая тяжёлого, сурового взгляда Леви. — Послушай, Эрвин, не ты заставил их отдать сердца, они сами сделали это, ты лишь на собственном примере показал им силу, показал им свободу, показал им борьбу. Все наши товарищи умерли не напрасно, каждая жизнь окупится. Глядя на нас из иного мира, ни один не пожалеет, что отдал сердце. Горожане, никогда не видевшие внешний мир, никогда не видевшие свободы просто не знают, чего лишаются, они теряют единственный смысл существования, живя словно загнанный скот, поэтому и не могут объективно оценить потери, — поднимая глаза к звёздному небу, вздохнул Леви и отпил немного из чашки, — паршивый чай, как и всегда, как скучаю по тем временам, когда в наши руки попала целая поставка отменного эрл грея, у него был чудесный вкус и утонченный аромат, не то что эти помои, — брезгливо морщась и отставляя чашку в сторону, прорычал Леви. — А ты такой разговорчивый сегодня, — на секунду забыв о своих переживаниях, усмехнулся Эрвин. — Я всегда разговорчивый, а и чего не сделаешь, чтобы отвлечь товарища, — хмыкнул Леви, бросая взгляд на товарища, который ни на миг не отвлекался от созерцания ночного неба, и тоже устремил глаза вверх. — Взгляни, как хорошо видны созвездия, — показывая рукой в глубину темной, неизведанной бездны, произнес Эрвин, — до наших глаз доходит свет звёзд, находящихся за миллионы километров отсюда. Взгляни, вон там Большая Медведица и Малая, а южнее Орион, Бетельгейзе сегодня особенно яркая, — с увлечением продолжал Эрвин. — И Кассиопея, к северо-западу от Малой медведицы, — продолжил Леви, замечая положительную перемену в настроении товарища, впервые за долгое время в его голосе была такая живость и интерес. — Когда я был ребенком, отец часто рассказывал мне о том, что возможно, на далёких планетах есть существа, подобные нам, людям, — отвлекшись от неба и повернув взгляд в сторону Леви, проговорил Эрвин, пытаясь понять по позе товарища, о чем тот думает, продолжая смотреть на темное узорчатое полотно над своей головой. — Думаешь, вселенная бы вынесла ещё столько же существ, подобных нам, — хмыкнул Леви, поворачиваясь в сторону Эрвина. — Наверное ты прав, — пожал плечами командующий, — да и может стоит пойти отдохнуть, завтра ты заставишь весь отряд драить базу, нужно выспаться, — хмыкнул Эрвин. — Верно, терпеть не могу эту пыль, итак чувствую себя скотом в загоне, находясь за стенами, а эта грязь заставляет меня жить в тех же условиях, что и свиньи, — поморщился Леви, вставая на ноги и подавая руку товарищу. Оба командующих, попутно отряхивая брюки от прилипших влажных травинок, пошли в сторону базы, зайдя внутрь которой быстро разошлись по комнатам и заснули сном младенца. Усталость после тяжелого дня, сытный ужин, чай и душевная беседа взяли свое, избавляя от навязчивых, терзающих душу мыслей. Возможно они вернутся завтра, однако сегодня об этой проблеме можно позабыть.