Would you be my second chance?

             

***

             Юнги кажется, что у него окончательно поехала крыша от недосыпов и переработок, когда он слышит звонкий смех, едва только дверь огромного помещения открывается. Он содрогается и даже замирает, из-за чего в его спину врезается Донхёк, охая.       — Сонбэ? Что-то случилось? — встревоженно хмурится парнишка, заглядывая в лицо Юнги, скрытое маской.       — Голова немного закружилась, — отмахивается Юнги, оглядываясь в светлом холле. — Мало кофе выпил.       — Или слишком много, — вздыхает Донхёк, поправляя сумку на плече. — Я вам сегодня уже два стакана принёс. Поберегите себя.       — Боишься остаться без работы? — устало усмехается Юнги, разуваясь и осматривая скиданные в кучу кеды подростков.       — Не смешно, Юнги-сонбэ. Я за вас в первую очередь боюсь. Вдруг окочуритесь на моих руках, а меня потом посадят? Донхёк хмурится, даже произнося эту глупую шутку, но Юнги это улыбает. Что-то редкое за все эти годы, что действительно заставляет его лицо ненадолго посветлеть. Прежде, чем оно мрачнеет снова, как только смех из глубины помещения повторяется.       — Даже не представляю, — вздыхает Донхёк, открывая перед Юнги матовую дверь, — как они могут так веселиться, зная, что уже вечером кто-то уйдёт? А потом ещё. И ещё, пока не наступит финал.       — А что им ещё делать? — косится на него Юнги, различая в шуме звуки танцевальной игрушки. Это неприятно щиплет за рёбра уже запылёнными воспоминаниями.       — Мне кажется, я бы всё время проводил в залах…или у туалета с нервной тошнотой. Юнги хмыкает, закусывая под маской губы. Помнит он свои первые дни в группе, когда действительно пропадал в туалете. Только не просто с нервной тошнотой, а приступами и истериками от жуткого, заглатывающего страха. Его же, только в сто крат сильнее, он пережил и три года назад, когда на него и остальных шестерых опустилась гильотина, отрубая сразу все головы надежд разом. Разрубая самую главную нить, которая хоть как-то связывала Юнги с реальностью, кроме музыки.       — Если они всё время будут грузиться и проводить в залах — ничего хорошего не выйдет, — вздыхает он. — Отдых тоже важен, иначе можно сойти с ума. Посмотри хотя бы на Намджуна. Все эти походы в музей, его теплица с экзотическими растениями на верхних этажах офиса…отдых — необход… Юнги дёргается, снова застывая, только уже посреди огромного зала, являющегося одновременно и гостиной, и игровой, и кухней для нескольких подростков. Замерших в оцепенении также и бросивших на него свои ошарашенные взгляды. Их много. Но Юнги примерзает только к одним единственным глазам, смотрящим на него так знакомо доверчиво, распахнуто и с сияющим восхищением. Карие, даже издалека с заметным проблеском сахарной карамели. С завесой густых тёмных ресниц, трепещущих сейчас, но не смыкающихся. Сжигающих его посреди бела дня заживо нахлынувшими воспоминаниями. У этих глаз, правда, разрез иной совершенно. Восхитительно очаровывающий и удивительно лисий, как почему-то писали всегда про глаза его… Юнги дёргается, когда его предплечья касается рука Донхёка, и торопливо кланяется, приветствуя ребят.       — Всем доброго дня! Он спешно поднимает голову, чтобы выцепить из кричащей ответное приветствие небольшой толпы снова этот взгляд. Запоминающийся, такой чужой и похожий на некогда родной одновременно. Не ошибается. Потому, что вместо того, чтобы радостно восклицать, размахивая руками и бросаться вперёд, чтобы пожать уважительно руку, обладатель карамельно-карих глаз лишь стоит, прикрыв ладонью охнувшие пухлые губы. Юнги больше не кажется, он абсолютно уверен, что у него от недосыпов и переработок поехала крыша. Потому, что сердце, казалось бы умершее три года назад, внезапно оживает и делает кульбит.       

***

             В тот же день Юнги узнаёт, что обладателя лисьих глаз зовут Ким Сону. Ему всего восемнадцать и между ними целая десятилетняя пропасть разницы в возрасте, куча молодых симпатичных мальчишек, сулящая яркое будущее возможная карьера, а ещё неизвестная ориентация Сону и разбитое, но внезапно ожившее, сердце Юнги. Куча выкопанных, когда-то похороненных, воспоминаний, что теперь не давали Юнги спать и так ослепляюще вспыхивали рядом с Сону, что будто намеренно слишком долго смотрел, зависая. В тот же день, к слову, Юнги узнаёт, что жизнь ещё более жестокая сука, чем он думал. Потому, что для очередного, недельного итогового концерта, он должен был помочь участникам подготовиться не просто к выступлениям с известными песнями, как было раньше. Он должен был записывать команду с Сону. С оказавшейся прощальной для самого Юнги «Fake love». Скрипя зубами, он уже проверял другие их треки, не видя при этом самих участников. Заламывал пальцы, каждый раз, когда касался ими звуковой панели и кусал губы. Но ни одна песня не проходилась по разрозненной душе так, как эта. Ни одна песня не была последней, которую Юнги записывал и исполнял три года назад, стоя на сцене с тем, в ком видел своё будущее, готовя со дня на день обручальное кольцо. С тем, чей смех эхом отражался в его голове, когда он покидал поздним вечером участников. Такой похожий и знакомый, но в то же время такой чужой и особенный. Юнги проклинает всё на свете, когда ему отдаётся приказ готовить и записывать каждого из ребят отдельно. Старается не быть рассеянным, но всё равно несколько раз ошибается сам и просит со-командников Сону переписывать партии. Думает даже, что труднее всего придётся с самым младшим, что даже не тянет толком ноты. Но понимает, что ошибается, и лучше бы он до рассвета напрягал хлипенькие голосовые совсем ещё маленького мальчишки, пробуя снова и снова высокие ноты, чем остался наедине с Сону. Смотрящим снова слишком доверчиво, открыто и лёгким румянцем на бледных, как у него самого щеках. И, пожалуй, одним из главных очевидных различий, для бедного запинающегося сердца Юнги, была кожа Сону, матовым фарфором отдающая под флуоресцентными лампами крошечной студии. Под каштановой, почти чёрной, чёлкой кажущаяся даже белее, чем его, спрятанная под слоями такой же чёрной одежды.       — Мне показалось, что это будет не лишним, — тихо произносит Сону, и Юнги хочется потонуть в его мягком и неторопливом голосе, с едва лишь различимой шепелявостью. Режущей его так глубоко и больно… — Но, простите, если я…       — Всё в порядке, Сону, — натягивает Юнги улыбку на пересохшие губы, принимая из рук парнишки стакан с холодным кофе. — Спасибо большое, тебе не стоило. В глазах напротив проскакивает испуганный блеск, и Юнги торопится его унять:       — Но правда, я очень благодарен. И это мой любимый.       — Я знаю. Розовые лепестки пухлых губ изгибаются в смущённой улыбке, от которой немного круглеют полыхающие румянцем щёки. Внутренности Юнги взрываются, размазывая по каркасу былые чувства и тоску, пока длинные пальцы сжимают стакан с кофе так, будто вот-вот разорвут. Он знает.       — Откуда, если не секрет? — удаётся пробормотать ему хрипато. Волнение и непрошенные, вставшие комом в горле слёзы, сковали намертво.       — Таки не затыкается про то, как любит вас, — тихонько хихикает Сону. Так очаровательно нежно, игриво и беззаботно. Так больно ударяя по Юнги снова вспышками прошлого.       — Он знает, кажется, всё. От любимого цвета до марки одежды, — продолжает Сону. Его голос становится чуть звонче, вероятно, от набираемой обороты уверенности. Юнги наблюдает за ним таким. Ещё неиспорченным славой, полным надежд и света. Домашним в огромной серой толстовке, невинным без капли макияжа на миловидном личике, искренним с мириадами звёзд в распахнутых улыбающихся глазах. Его звёзды потухли три года назад, вместе с теми, что мелькали где-то в будущем. Его звёзды выбрали пленительные чёрные бездны.       — Вы только не подумайте, что я подмазываюсь, — поджимает губы Сону, потупляя взгляд. Пряча от Юнги карамель глаз и возвращая его обратно на бренную землю из тумана тяжёлых мыслей.       — Вовсе нет, — качает он головой, указывая ладонью на маленькую будку за стеклом. — Проходи? Если готов. Ты репетировал? Твои ребята говорили, что вы постоянно репетируете.       — О, да, — усмехается коротко Сону. — Даже за обедом и пока моем посуду после. В доме создаётся ощущение, что репетируем только мы.       — Что же делают остальные?       — Репетируют в отведённых для этого местах, — Сону заходит в крохотное помещение и касается пальцами наушников, висящих на микрофоне. — Я могу…       — Конечно, — кивает Юнги, делая машинально пробный глоток кофе. Не чувствуя даже его вкус, потому что глаз всё ещё не может оторвать от осторожных движений и сосредоточенно суженных глаз чужих. Губы Сону задумчиво надуваются. Под рёбрами у Юнги что-то лопается.       — Начнёшь по команде, — откашливаясь, произносит он, замечая кивок. — И не волнуйся, Сону. Я рядом. Их взгляды встречаются сквозь бездушное стекло, и до Юнги слишком поздно доходит смысл слетевших с губ слов. Выработанной и так и не позабытой за несколько лет привычки.       — Возможно, это как раз повод волноваться ещё больше, сонбэнним, — произносит в микрофон Сону, липкой патокой разливая голос по студии и сознанию Юнги. «Возможно, это повод для того, чтобы совершенно точно и бесповоротно сойти с ума,» думает он.       

***

             Голос Сону другой. Нет, когда он тихо говорит, звонко смеётся или что-то запальчиво рассказывает, взмахивая то и дело руками, — это всё ещё напоминает Юнги о Чимине. Но, когда Сону поёт, закрыв от него глаза, когда следует нотам своим неповторимым голосом… Юнги даже жаль, что сверху был дан приказ немного вытянуть и сменить тональность в фоновом звучании. Голос Сону не нуждался в искусственных доработках. Также, как и уникальный голос Чимина, он нуждался лишь в большей практике и правильных партиях. И, будь воля Юнги, он отдал бы Сону все партии Чимина, но… Он, сказать по правде, был даже рад, что из всех возможных, Сону его партия досталась лишь одна. Он старался бы изо всех сил, чтобы помочь, но вряд ли морально смог вынести такую пытку. Их сходств и без того хватало для того, чтобы он, как минимум, снова начал курить.       — Выглядишь не очень, — цокает языком Сондык, завинчивая крышку на бутылке с водой. Юнги выдыхает сигаретный дым с фырчанием.       — Да что ты.       — Нет, Юн, ты не…у тебя как вообще в жизни сейчас? Юнги даже приподнимает козырёк чёрной кепки, чтобы посмотреть на бывшего хореографа с неприкрытым удивлением.       — Чего?       — В последнее время мне казалось, ты, наконец, начал оправляться. От всего, что произошло, — выделяет Сондык, явно намекая на разрыв больше, чем на распад группы. — А сейчас…давит песня? И это даже смешно. Что Юнги, вечно ото всех закрытый и непонятный, хмурый и нелюдимый, с распахнутой душой лишь для своих, выглядит, как открытая книга. И дело вряд ли в том, как долго они с Сондыком знакомы. Он тянет козырёк обратно, скрывая глаза и лицо, и затягивается.       — Так очевидно?       — Ты сам не свой с тех пор, как начал записывать парней.       — Может, мне просто не нравится, что меня бросили к этим неопытным головастикам? — усмехается Юнги, щелчком пальца по фильтру стряхивая пепел в урну. В этот раз фырчит Сондык.       — Ну, как же. Ты, даже спустя три года, хватаешься за любую работу в компании. Уверен, быть кинутым к, как ты выразился, головастикам, тебе только на руку. Свежая кровь, куча забот, не успеваешь спать, опять.       — Это вот в точку, — посмеивается хрипато Юнги, туша сигарету и облизывая покусанные губы. — Тяжело, конечно, не скрою. Всё ещё удивлён, что мне дали записывать именно её, а не I need you. Я, чёрт подери, сделал эту песню…       — Бан ПиДи бросил тебя туда, в чём больше всего сомневается, — тычет пальцем в грудь Юнги Сондык. — Потому, что знает, что только ты сможешь сделать невозможное.       — Намекаешь на Таки?       — Намекаю на всё выступление в целом. Тебе уже говорили, что хотят видеть тебя продюсером группы после того, как кончится шоу?       — Заикались, — нехотя соглашается Юнги, доставая из кармана спортивок жвачку. — Я сказал, что сначала должен увидеть итоговый состав. Прозвучит эгоистично, но нет у меня желания работать с теми, кто к душе не лежит.       — Звучит частично не профессионально, — морщится Сондык, хлопая Юнги по плечу, — но у тебя всегда было на это своё видение. Уже есть намётки? Видишь сразу не огранённые алмазы? Юнги открывает рот, но застывает. Глотает слово в зародыше, потому что в мыслях всплывает лишь один не огранённый алмаз. Тот, который обычно в природе редко встречается. Жёлтый. Яркий, как само солнце. Ослепляющий такой же. Недосягаемый тоже.       — Есть. Но не скажу. А то вдруг не сбудется? Юнги щурится насмешливо, Сондык, качая головой, заталкивает его из курилки обратно в помещение.       — Завтра уже концерт, — поджимает хореограф губы. — Волнуюсь, кажется, больше, чем они.       — Больше, чем за нас в своё время? — поддевает его Юнги. Колет это, он знает, их обоих неприятно.       — Возможно, немного? На их плечах, вскоре, будет всё будущее компании. И тут, либо пан, либо пропал.       — Говорили, вторых нас не будет.       — Их и не будет, — подтверждает Сондык, останавливаясь у лифта. — Но будут они. На кого вдвое больше теперь будет внимания и возложено надежд. Как на Фениксов из дотлевшего пепла.       — Красиво ты, — мычит Юнги, делая шаг вперёд, в кабину. — Увидимся уже на концерте?       — Удачи, Юн. Прежде, чем двери захлопываются, они успевают неуклюже удариться кулаками. В серебристом отражении нити рвутся и улыбка Юнги опадает совсем. Феникс, восставший из дотлевшего пепла… Так вот, как можно описать его к Сону необычные чувства?       

***

             Юнги каждый раз обрывает себя, потому, что эти чувства не к Сону. Эти чувства к человеку, с которым он шесть лет был плечом к плечу. С которым он дважды успел разойтись во время сложных и без того отношений, но всё же планировал связать себя узами брака. К человеку, который был для него таким же по важности, как и музыка, которой Юнги живёт и дышит. Его утренним солнцем и вечерним нежным закатом. Его надеждой и утешением. Его смыслом…и гибелью. Мальчишка, в чьих глазах и смехе Юнги его разглядел, — вовсе был не при чём к этим чувствам, что с каждой секундой Юнги вели ко дну. И, если он думал, что оказался на нём три года назад, что ж, он чертовски ошибался. Потому, что дно приветливо встречало его острые лопатки с распростёртыми объятиями стёсанных острых камней, чтобы проткнуть его к чёртовой матери и оставить так задыхаться. Потому, что в последний день записи, на столе у Юнги, рядом со звуковой панелью, стояла коробка из сетевого ресторанчика, а ладони потели так, будто он вернулся на три года назад, готовясь к самому важному в жизни вопросу.       — Юнги-сонбэ, простите! — разносится по студии вместе с прохладным воздухом, что Сону заносит за собой распахнутой дверью. — Я опоздал, я…просто практика и…мы…ох…       — Эй, тише! Юнги же, ведомый накопленной за долгие годы заботой и чем-то потаённым ещё, непривычно для себя резво подрывается с кресла. Чтобы бережно уложить на спину широкую ладонь. Чтобы склониться к лицу, встревоженно вглядываясь в покрытый испариной лоб. Чтобы впервые за всё это время так близко увидеть карамель в устремлённых на него лисьих глазах. За его ладонь неожиданно цепко хватаются тонкие длинные пальчики. Совершенно другие, так непохожие, и, кажется, ещё даже горячее, чем те, на которых он с упоением целовал когда-то подаренные кольца. Эти пальцы не помещаются в его руке полностью, скрываясь в трепетной крепкой хватке. Но ощущаются также правильно и нужно. Вдвое правда опаснее.       — Тебе нехорошо? Может, воды? — сипато выдыхает Юнги. Нос Сону, не аккуратная кнопка, но идеально прямой и, как и глаза, лисий, морщится. Юнги хочется ударить себя в то же мгновение. Потому, что с десять минут назад он выходил покурить и забыл про жвачку. Чимин морщился постоянно по первой, но со временем привык… Но Сону — не Чимин. И в голове Юнги это незримо витающее, но такое очевидное, наконец, осознание, взрывается лишь сейчас. Когда Сону бегло облизывает пересохшие побледневшие губы, когда крепче сжимает его руку и припадает вдруг боком к груди, когда дышит тяжело в его руках и пахнет не сладкой ванилью и персиками, а яркой свежестью и цитрусами. Когда чувства Юнги из больной тоски по несостоявшемуся прошлому расцветают, в самом деле как Феникс, во что-то новое и пугающее. Беззащитное, уязвимое и живое. Бьющееся заполошно в грудной клетке и отдающее болью в виски, сжатые кромкой чёрной кепки. С тихим щелчком замыкающегося замка закрывается в студию дверь. С таким же тихим оханьем, Сону опадает в руки Юнги, слабея в ногах. И Юнги ничего не может с собой поделать, когда вновь переносится секундно мыслями в прошлое, на целых пять лет назад. Когда в своей студии ловил исхудавшее голодное тело. Укладывал на диван, неприятно, но так необходимо ударяя по впалым щекам. Приводил в чувство, с замиранием сердца проверяя нитевидный пульс на тонких запястьях, увитых серебряными нитями. На запястьях Сону мягкая резинка манжетов от чёрной, как у Юнги, толстовки. Щёки Сону мягкие и округлые, хоть и пугающе бледные. На крохотном неуютном диване Сону не помещается, свисая ступнями в тяжёлых кроссовках.       — Простите, — шепчет Сону, трепеща ресницами. — Простите, сонбэ.       — Ты в порядке? — хмурится на извинения Юнги. Уж точно Сону не тот, кто должен был извиняться, если бы знал о том, сколько всего творится внутри у Юнги.       — Быстро бежал, — выдыхает Сону. — У меня операция была в прошлом году. Иногда…иногда такое бывает. Простите. Юнги зубы стискивает, потому что хочется, жутко хочется Сону к себе прижать, а не сидеть истуканом перед диваном, оглядывая его, приходящего в себя. Юнги щёки кусает изнутри, потому что понимает, что ладонь его всё ещё осторожно касается нежной щеки, когда Сону открывает глаза потемневшие, сталкиваясь с ним совсем близко взглядами. И одёрнуть бы руку. Но Юнги недвижимо замирает. Потому что щека, возвращая постепенно здоровой бледности цвет, к ладони боязливо жмётся.       — Простите, если напугал вас, сонбэ, — чуть слышно произносит Сону. Карамель в темноте его полуприкрытых глаз теперь отливает пережжённым сахаром.       — Напугал бы больше, если бы не пришёл в себя.       — Мне повезло. Вы были рядом. И, вероятно, Юнги в самом деле сошёл с ума, слыша это из уст Сону. Но ещё не до конца, потому что сладкий подарок, явно к чертям расстаявший, Юнги так и не дарит, когда закрывает за Сону дверь.       

***

             На запись концерта Юнги ожидаемо не приезжает. Ссылается на загруженность по некоторым другим проектам, отмазывается и запирается в своей квартире, скрестив пальцы ожидая сообщения от Сондыка с именами прошедших дальше. Получает правда перед этим от него же украдкой записанную репетицию, выхватывая зачем-то почаще в кадр Сону. Юнги хмурится и следит за каждым движением, вслушивается в запись, оценивает. А глубоко внутри с тревогой думает о том, что в какой-то момент и где-то конкретно прокололся, раз Сондык шлёт ему подобное. А, быть может, паранойя окончательно добила его и в видео нет ничего предосудительного. Зато совершенно точно есть в первом же сообщении: От кого: Сондык Сону прошёл. Про остальных точно писать, продюсер?) Юнги пугается, стискивая мобильный в пальцах и едва не промахиваясь горлышком бутылки виски мимо бокала. Его руки в мгновение начинают дрожать бесконтрольно. Он судорожно пытается вспомнить, где Сондык их с Сону, кроме студии, мог бы увидеть. Но ответов нет. А вопросов только прибавляется. Юнги, размыто видя экран, один из них всё-таки набирает. Кому: Сондык Пиши, кончно. И с чего вдруг такие выделения? Ответ получая так скоро, словно Сондык над телефоном сидел в ожидании. От кого: Сондык Брось, Юнги. Если уж даже я это заметил, мимо тебя их сходство не прошло явно. Это пульсацией отдаёт в виски. Каждое слово. И Юнги прикрывает глаза, чтобы немного прийти в себя от накрывшего страха. Но под закрытыми веками, внезапно, за все три года впервые видит не Чимина, представляя его ласковые пальцы в своих волосах, что перебирают, успокаивая. Ищущие и тёмно-сахарные глаза Сону только и остаются среди пустоты в его сознании. Мобильный в его ладони вибрирует, и Юнги ловит себя на мысли, что открывать глаза и снова сталкиваться с полумраком одинокой холодной гостиной чертовски не хочется. Как и смотреть на такой же холодный и бездушный экран телефона с, наверняка, присланным списком имён новичков. Но приходится. От кого: Сондык *фото* Шихёк позвонит тебе завтра, Юн. Будь готов. Отодвигая со вздохом нетронутый новый бокал с виски, Юнги готовится уже. Пробегается глазами по списку. Снова цепляет в нём имя Сону, останавливается на нём. И ответ на вопрос Шихёка, который тот ему завтра, наверняка, задаст, он определённо знает. Жаль, что озвучить его напрямую — не сможет.       

***

             Как не находит и сил в себе, чтобы присутствовать на подготовке к следующему эпизоду, лишь в полуживом состоянии ожидая итогов. И к следующему…       — О, — слышит Юнги, разворачиваясь в кресле. — И правда вы, сонбэ. Глаза, в которые он вновь имеет возможность смотреть — слегка распахнуты в удивлении, но горят скрытым огнём, который Юнги ощущает в каждой букве следующей фразы.       — Я думал, вы решили нас бросить. И даже не поверил, когда мне сказали, в какую студию я должен идти. Он не сдерживает на это усмешки и к своему облегчению замечает, как губы Сону дёргаются в подобии улыбки. Он до щелчка и тихого пиканья кода безопасности, который Юнги на время сменил, закрывает дверь, разворачиваясь к Юнги вновь и приподнимая то, что тот лишь теперь замечает в его руках.       — Поэтому, я всё же решил взять это, — подходя к столу, Сону ставит на его край подстаканник с кофе. — Даже, несмотря на то, что думал, что вы нас бросили.       — Неужели Намджун-ши был таким плохим продюсером эти дни? — фырчит Юнги протягивая руку за монитор.       — Более строгим, я бы сказал, — задумывается Сону, но тут же поправляет себя, размахивая ладошками. — Но хорошим, правда! Я не жалуюсь. Не в моём положении…       — Всё в порядке, правда, — в этот раз, цветной пакет с уже новым наполнением, наконец, попадает к адресату. — Держи. Это тебе. Считай, что в извинения за то, что я вас не бросал, а был занят. Но вообще, это просто…просто…       — Откуда вы… Сону охает, неуверенно забирая из рук пакетик и доставая оттуда пачку шоколадного печенья с тонкой прослойкой из мятного мороженого. Юнги, впервые за долгие годы, чувствует, как его щёки розовеют и морщит нос, поджимая губы в своей манере, передёргивая плечами.       — Пожалуйста, — вместо ответа говорит он, спешно разворачиваясь к звуковой панели. Не видя, но слыша реакцию Сону по тихим восхищённым вздохам и сдерживаемому писку. Он кусает свои губы, что есть сил, чтобы не улыбаться глупо тоже. — Там не так много мороженого, и это не повредит тебе перед записью. Так что можешь съесть сейчас, пока не расстаяло.       — Но, сонбэ? — тянет Сону. — Правда, за что? «За то, что вижу теперь во снах тебя, а не улыбку, которая заставляет лишь просыпаться среди ночи в слезах,» — хочет сказать Юнги. «За то, что моё сердце, оказывается, всё ещё живое и может чувствовать,» — хочет сказать Юнги, беря Сону за руку.       — За то, что дошёл так далеко, — говорит он, вместо всего, что крутится вихрем в голове. — Поздравление с попаданием в полу-финал. Да и…ты вот уже во второй раз приносишь мне кофе. А кто даёт тебе карманные? Бан ПиДи? Его шутка глуповата, странновата и Юнги бы, честно, отнёс её к шуткам из разряда Джина, над которыми никто никогда кроме Чимина не смеялся. Но за спиной вдруг взрывается ласковый и яркий смешок. Юнги приходится поднять взгляд, чтобы в отражении потемневшего экрана монитора увидеть, как Сону закрывает ладошками рот. Но он видит его зажмурившиеся глаза-полумесяцы. Юнги, кажется, шутит, как старикан. Сону, кажется, нравятся его глупые шутки.       — У нас есть карманные, сонбэ, не волнуйтесь. Кофе для вас раз в сто лет — не ударит по моему карману. Юнги хмыкает на эти слова, оборачиваясь через плечо и заставая прямой и насмешливый взгляд Сону, склонившего немного голову. Он так не хочет, но всё же проводит между ними параллель вновь, потому что Сону тоже украдкой язвит, выбирая при этом наименее болезненный из путей. Сону тоже игриво тычет в него словами, но лишь слегка, будто ожидает реакции. Как зверёк, подбивающий тебя лапой, но тут же прячущий её пугливо. Пока окончательно к тебе не привыкнет и не освоится рядом. Рядом.       — У тебя есть пять минут прежде, чем я загоню тебя в будку, — откашливается Юнги, сужая глаза и указывая на коробочку с печеньем в руках Сону. — Ешь скорее и приятного аппетита.       — Спасибо большое, Юнги-сонбэ. Сону произносит это мягко, негромко, с тенью улыбки на губах, но точно таким же, как у Юнги, пристальным прищуром. Будто прям сейчас, не просто смотрит глаза в глаза, а читает буквально всё, что у Юнги в мыслях витает красной строчкой. Будто знает о самом главном, что Юнги, надеется, хотя бы от него умело скрывает. Их отношения с Чимином никогда достоянием общественности не были и стать им так и не смогли, но по компании всегда ходили разговоры, по компании разговоры ходят до сих пор, когда Юнги умудряется на кого-то раз в полгода озлобленно рявкнуть. Вне компании этих слухов всегда было в тысячи раз больше, уж Юнги, изучивший ленту твиттера и все эти сайты с фанфиками и артами, знает точно. Но знает ли об этом Сону? Знает ли он, что зажёг своей схожестью сердце Юнги, но полностью теперь из него Чимина вытеснил?       — Придите, пожалуйста, в конце недели на запись, — вкрадчиво произносит Сону. — Мне будет проще, если я смогу смотреть на вас в зале, Юнги-сонбэ. То, с каким придыханием он произносит его имя… Юнги уверен. Сону знает.       

***

             Юнги тоже прекрасно знает, как опасно для него может быть нахождение там, а потому, к разочарованию Сону, о котором пишет Сондык, он не приезжает на запись. Разочаровывать Сону ему, конечно же, ни в коем случае не хотелось. Но и природы этого разочарования он не понимал. Или понимал, но не хотел в это верить. А потому, утешает и в то же время расстраивает его лишь одно короткое сообщение: От кого: Сондык Не волнуйся. О твоём отсутствии он недолго горевал. Там Ханбин вылетел, мы, честно говоря, тоже всплакнуть успели. Юнги не всплакивает, но разочаровывается. Этот мальчик подавал надежды тоже. Имел прекрасный голос, солнечную внешность, но…сдаётся Юнги, для этого состава, был слишком великоват возраст. Это переносит его к мыслям о том, что разница в возрасте их с Сону — колоссальна. И ему бы включить мозг, а точнее его иссушенные остатки, и выключить самостоятельно сердце. Потому, что Сону — восемнадцать. Он в окружении таких же молодых и энергичных парней. И, в конце концов, с чего Юнги и вовсе взял, что Сону интересны парни? Мужчины? Что Сону вообще интересно хоть что-то кроме дебюта? От кого: Сондык Сону почему-то спросил меня, почему ты не пришёл. Я сказал, что ты заболел. Но что происходит, Юнги? И вот, с чего Юнги это берёт. Вот, что сбивает Юнги с толка. Вот, что рождает в его сердце непонятную и неизвестно на что надежду. Если Сону не дастся финал, конечно, претендовать на его сердце в будущем было бы проще… Юнги всерьёз содрагается от таких своих мыслей. Но не может остановить их никак. Потому, что несутся они изнутри, живые и искренние. Быстрее, чем кровь. Горячее, чем кровь. Заполняя сознание одним только ярким смехом, мягким голосом и карамельными глазами, неотрывно за ним следящими по ту сторону стекла. Сону не сделал ничего, но ворвался в жизнь Юнги ураганом, снёсшим подчистую всё. Сону не делал ничего, но Юнги почему-то чувствовал странную надежду каждый раз, когда смотрел на его улыбку. Только вот, если Сону финал переживёт и станет одним из участников новой группы, а Юнги займёт кресло их продюсера…как долго продержится он, одёргивая себя? Как быстро раскроет перед Сону карты, чтобы услышать чёткое «нет» или сшибающее с ног «да»? Юнги хотел бы не знать этого никогда, дабы малодушно сохранить себя и свои чувства в разрозненном, но живом ещё состоянии. Но Юнги это узнать придётся так или иначе, потому что на финал он обязан прийти. Потому, что на финале он обязан будет сказать — станет ли он продюсером новой группы. Потому, что на финал, собраться спустя три года вместе, позвали всех его бывших одногруппников.       — Рубашка не наизнанку, — хмыкает Сондык, находя Юнги в курилке и оглядывая чёрный хлопок, окутывающий широкие плечи. — Очки-то для важности надел? Или чтобы Сону со сцены получше разглядеть? Он беззлобно смеётся, а Юнги, затягиваясь, надеется сигаретным дымом к чертям задохнуться.       — Они уже приехали? Он смотрит на Сондыка сквозь стёкла, сощурившись и кусая губы. И ему не нужно даже уточнять, он видит опускающиеся уголки губ напротив и мрачнеющий взгляд. Сондык по одному его нервному состоянию понимает о ком речь. Знает о ком речь.       — Да. Сидят сейчас в кафетерии с Джином. Делятся впечатлениями.       — М? — Юнги непонимающе сводит к переносице брови. — О шоу? Сондык удивлённо брови свои приподнимает.       — Ты совсем Чимина и Чонгука из жизни вычеркнул? Они сюда прямиком из медового месяца сорвались. Свадьба была неделю назад. Юнги не давится, к сожалению, дымом. Но давится остатками чувств, что в глотке вместе с этим самым дымом застревают. Чимина и Чонгука из своей жизни Юнги не сказать, чтобы прямо вычеркнул. Он, после расставания, вычеркнуть из жизни всех хотел сначала себя. Потом, собрав кое-как себя по кускам, решил, что вычеркнуть надо бы Чимина, и не полностью, а так, оборвать сперва все контакты, лишь бы не бередить лишний раз сердце. Ушёл с головой в работу, буквально заперся в студии. Много пил. Пару раз слишком много, вынуждая к себе приезжать Хосока. Но Хосок и Тэхён, вскоре, уехали в Америку. Жениться и покорять подиум и шоу-бизнес. А Юнги так и остался в Корее, под крылом Шихёка, не покорять, но продолжать держать на своих плечах большую часть индустрии, скромно помогая старым и новым порой артистам. Не заметил, в какой момент из жизни сам пропал Чонгук, скрывшись с горизонтов. Не заметил, в какой момент перестал проверять соц.сети Чимина, в которые закапывался в моменты особенного отчаяния. Не хотел признавать, но следил. Не помнит он вовсе и лиц Чонгука с Чимином на свадьбе Хосока и Тэхёна, хотя точно помнит, приезжая, младший хвастался целым альбомом и приглашёнными знаменитостями. Но Юнги то ли на знаменитостей и счастье бывшего одногруппника было всё равно, то ли и впрямь к ним ребята не приезжали. Но сейчас, обкусывая нервно губы и фильтр дотлевающей сигареты, Юнги щурится, силится вспомнить, когда в самом деле в последний раз видел Чимина, какой у него цвет волос? Когда в последний раз слышал Чонгуково бодрое: «Юнги-хён!» и ощущал удушающее объятие крепких рук?       — Неделю назад? — эхом чуть слышно повторяет Юнги.       — Да. Ты совсем ничего не знаешь? — вздыхает Сондык. Юнги мотает головой. Не знает. Юнги больше не знает.       

***

             Быть честным, о том, что Чимин и Чонгук проводили слишком подозрительно много времени вместе вначале, Юнги знал. Предполагал и, что отказ за него выйти был обусловлен не только потерей карьеры в группе, но и чем-то извне. Но никогда, даже в обнимку с бутылкой, себе об этом думать не позволял. Теперь, тенью выходя за Сондыком в огромный съёмочный павильон, Юнги полагает, что зря. А ещё, что думать об этом, как-то уже совсем точно поздно. Ни сейчас, когда краем глаза он первым делом осматривает выбывших участников, притихших на своих местах, и почему-то хочет высмотреть среди них Сону. Ни сейчас, когда, подходя ближе, он слышит вновь звонкий смех. С затаившимся дыханием к нему прислушивается… И понимает внезапно, что сердце не замирает, не переворачивается, не горит. От смеха Чимина больше не дрожит диафрагма и не тянутся к грудной клетке руки, чтобы унять тупую тянущую боль. В его сознании этот звук неожиданно перевоплощается в точно такой же яркий и звонкий, но совершенно другой. Чуть более живой и задорный. Чуть более высокий. Да, с полумесяцами зажмуренных глаз. Но с розовеющей на щеках молочно-бледной кожей. Вместо смеха Чимина, в сознании и сердце Юнги за несколько недель прочно обосновался смех Сону. Только вот взгляд подкрашенных кофейных глаз из-под уложенной нежно-розовой чёлки всё равно его больно под рёбра колет. Потому, что, если, может быть, прошли и заменились на новые, как проржавевшие платы, чувства, не прошёл навсегда осевший на внутренних стенках осадок. Не прошли воспоминания, которые они выстраивали так долго. Не прошла ещё пока что, как ни крути, тоска и этот образ единственно-идеального. По подобию которого Юнги безнадёжно влюбился опять.       — Привет, хён, — первым кивает Чимин со своего места. И с него не встаёт. Не дёргает и мышцей даже, лишь крепче обвиваясь пальцами с длинными и покрытыми сплошь татуировками. Юнги лишь вздёргивает бровь, переводя свой взгляд на всё ещё широкую кроличью улыбку Чонгука. Поменявшегося до несправедливого безобразия.       — Привет, хён! Мы уж думали ты и сегодня из студии не выйдешь, — посмеивается он, потрясая чёрными кудрями, обрамляющими вытянувшееся и скульптурное лицо. — До тебя теперь не допишешься, продюсер. Твой менеджер… Дон.ук?       — Донхёк.       — Ага. Вечно пишет, что ты занят. «А ты пишешь?» — хочет спросить Юнги, но вместо этого лишь бросает:       — Если бы получил приглашение на свадьбу — точно нашёл бы пять минут для поздравительного смс. Тушуется заметно Чимин, опуская взгляд в телефон, который держит свободной рукой. Поджимает виновато губы и Чонгук, приподнимая их с Чимином соединённые ладони.       — Церемония была в Париже, только для двоих. Но мы планируем отметить вскоре. И точно позовём, честно, хён. Если…если ты хочешь? Юнги, честно, не хочет, но…       — Мне плюс один, — уверенно кивает он, замечая дрогнувшие Чимина плечи. — И спасибо, Гук. И поздравляю вас. Улыбка Чонгука единственно-искренняя. Ответная от Юнги дежурно-вежливая. Потому, что он слышит, как предупреждающе кричит режиссёр, занимает нехотя своё место прямиком позади молодожён, с трудом от розового затылка отрывает взгляд, чтобы устремить его на пока ещё пустующую сцену. Он правда не хочет, но думает. Думает о том, как часто ему писал Чонгук и почему он от Донхёка об этом не слышал ни разу? Думает о том, когда всё-таки Чонгук и Чимин сошлись и как мало прошло времени до свадьбы? Думает о том, что же, чёрт возьми, сделал не так, когда предлагал Чимину за него выйти, надеясь на «только смерть разлучит нас»? Думает о том, как трепыхается под чёрным хлопком, скованное рёбрами, сердце, стоит лишь на сцену выйти Сону. Как идёт ему белый. Как оцепенение и волнение перекидываются и на плечи Юнги с напрягшихся чужих. И мысли все о паре чуть ниже перед ним — испаряются. Оставаясь лишь туманной дымкой позади одной единственной главной: Сону в свете прожекторов. Сону, испуганный взгляд которого, Юнги вылавливает за секунду до того, как погасает на площадке свет. Он шепчет:       — Файтин. И следит неотрывно лишь за одной фигурой, движущейся по сцене. Заворожённо, но совершенно, как сказал бы Сондык, не профессионально.       

***

             Также не профессионально, как и поносит на чём свет стоит Шихёка и всех сидящих перед сценой. Стиснув зубы и на коленях пальцы до побеления, буравит глазами те, что потерянно бегают по залу, наполненные, даже с места Юнги видно, слезами. Сияющие даже издалека так, что Юнги едва держится, чтоб не сорваться и не броситься через всю площадку — хватать и успокаивать. Приложить ладони снова к щекам, собирая с них градом падающие слёзы. Он бы и сам от напряжения заплакал, если бы мог. Он в самом деле думает, что заплачет, если имени Сону из уст ведущего не услышит. Или наоборот, услышит если. Юнги теряется в тревоге, эмоциях и атмосфере напряжённой, прихватившей сильно и больно за загривок. Сковавшей рёбра и ломающей кости. В мерцающей слезами карамели, мазнувшей по нему беглым совсем отчаянным взглядом. Он не выдерживает и сдёргивает очки, опуская голову и сжимая пальцами переносицу. Вздрагивает от руки, уложенной на плечо.       — Нервничаешь из-за решения? Не уверен ещё? — шепчет Джин, склонившись к нему. Юнги вспоминает поимённо каждого, кто стоит по левую руку. И это почти идеальный состав для группы, которую он мог бы продюсировать. Юнги вспоминает о потерянном в ожидании на сцене Сону. Хочет ли он действительно быть его продюсером, чтобы даже не рискнуть намекнуть о своих чувствах? Или хочет, чтобы сегодняшний вечер сломал Сону, но дал Юнги возможность утешить его в своих руках? Юнги слышит гулкое:       — …узнаем, после небольшого перерыва… И срывается с места, ненароком толкая коленом Чимина в плечо. Не разбирая дороги, несётся мимо съёмочной команды, сжимая сквозь карман брюк полупустую пачку сигарет. Кляня себя за то, что вообще согласился на шоу пойти. Что согласился Шихёку помочь. Что позволил втянуть себя вновь в то, в чём может потонуть. Что не оборвал свои вдруг вспыхнувшие к мальчишке чувства сразу. Он курит спешно, делая две затяжки за раз. За то, что вернулся к сигаретам, ругает и винит себя тоже. Обкусывает до боли губы, глядя на окутавшие Сеул сумерки. Переливающиеся вдалеке огни города. Видя в них сияющие в свете прожекторов карамельные глаза Сону, полные слёз и разочарования. Сжимая в руке до шипения недокуренную сигарету, Юнги не чувствует боли в ладони, но чувствует, как сжимается до боли сердце. Потому, что каким бы неуверенным в себе и эгоистичным он сотни раз не был, прокручивая раз за разом в голове бледное и опустошённое лицо Сону с мелькающими по нему огнями света, Юнги уверен в одном. Он хочет, чтобы имя Сону прозвучало сегодня. Он хочет, чтобы этот мальчик стал счастливым, несмотря на какие-то там желания лично его. Он не хочет больше отнимать у кого-то будущее только лишь потому, что не может сдержать в себе чувств.       — Сонбэ…! Он сталкивается с Донхёком прямо у входа на съёмочную площадку. И застывает с глупой совсем и такой непривычной для него улыбкой на обкусанных губах, глядя поверх команды и кучи камер на сцену.       — Ким Сону. Сердце Юнги загорается неизведанным доселе чувством.       

***

             Юнги знает, что такое любовь. Юнги чувствовал её долгое время к Чимину. Юнги чувствует её до сих пор к музыке. То, что разрастается в нём при одном лишь взгляде на Сону и мысли о том, что теперь он чаще будет рядом — совсем на любовь не похоже. И не потому, что он Сону совсем ещё не знает и у него узнать его шанса может так и не быть. А потому, что это нечто живое внутри — другое. Потому, что из-за этого живого внутри — Юнги не стал потакать себе и отказывать группе в продюсировании, не закрылся на десять замков дома, не ушёл в себя безвозвратно. Из-за этого живого внутри, Юнги улыбался позабыто нежно и открыто так, что это вызвало у кого-то вопросы. Он не заметил даже, как с площадки ушли Чонгук и Чимин, хотя ещё месяца с три назад, он обязательно потянулся бы следом. Устремил бы хотя бы взгляд тоскливый в удаляющиеся спины. Финальным вечером взгляд его был прикован лишь к заплаканному личику, которое тешил не он. Но даже это не омрачало то, что взвивалось к горлу огнём от самого сердца. Жгло, полыхало. Согревало и продлевало в Юнги жизнь.       — Поздравляю, продюсер, — улыбаются Джин и Хосок на выходе. — Мы с ребятами выпить решили, а потом в гости к Намджуну. Ему не терпится похвастаться какой-то картиной, которую ему муж прислал из командировки. Ты с нами?       — Нет, простите, — улыбается в ответ виновато Юнги. — Нервы все на сцене оставил. Нужно выспаться и морально подготовиться к тому, что теперь под моим крылом семь обормотов.       — Несовершеннолетних, — кривится Джин. — Сопляки. Как вспомню, какими противными порой наши были. Сил тебе, Юнги-я.       — И не «готовься морально» слишком много, — показывает кавычки крашенными ногтями Хосок. — А то знаем мы твою подготовку.       — Набери мне по видео-звонку через пару часов, — ухмыляется Юнги. — Посмотрим, кто из нас трезвее. Они смеются, пока спускаются в лифте на подземную парковку. Перебрасываются ещё парой шуток, пока Хосок не бросается в объятия Тэхёна, ожидающего его у машины. Пока Джин не закатывает глаза, изображая тошноту и садясь в машину свою. Крутя на пальцах ключи, Юнги лишь на секунду оборачивается… И, честно, даже невольно радуется, что не видит нигде поблизости розовой или чёрной кудрявой макушки. Радуется и тому, что отсутствие прощальных слов не вызывает в нём былой тоски и боли. Как сжимается несильно сердце от того, что сегодня Сону он даже не поздравит. И от того, что у них впереди огромное количество дней, когда сделать он это сможет не раз. Вместо дома, правда, Юнги неспешно доезжает до офиса компании. Руки чешутся что-то сделать, хоть голова и туго соображает, в самом деле потяжелевшая от жутко нервного дня. Но уснуть Юнги знает, не сможет, а потому, с писком набранного кода, открывает в студию дверь, приглушённый включает свет и опускается с тихим вздохом в кресло прикрывая глаза. Осознавая вдруг, что всё это время не стирал с лица блаженной полуулыбки. Надеется, что Сону сквозь слёзы, может быть мельком, её сегодня увидел тоже. И порадовался, хотя бы чуть-чуть. За всем этим шоком и жуткой паникой, его обуявшей. Юнги вздыхает поглубже и распахивает две первых пуговицы тугой чёрной рубашки, снимает, откладывая на стол, очки. Тянется к последнему ящику стола, отодвигая и цепляя пальцами полупустую бутылку виски. Игнорируя все рамки приличия, свои привычки и принципы, отвинчивает крышку, делая щедрых несколько глотков, от которых пламя его чувств полыхающее лишь сильнее взметается вверх, в самом деле раня и обжигая горло. Открывает глаза, уставляясь в чёрный потолок, и приходя, наконец, постепенно к пониманию всей сложившейся ситуации. Пониманию того, что не против, в самом деле, никогда не открывать Сону своих чувств. Наблюдать за его успехом и счастьем, внезапно, кажется для Юнги куда важнее. Важнее, чем попытаться им и сердцем его, при случае, обладать. Важнее, чем возможность услышать о чувствах в ответ. Юнги знает, что такое любовь. Он чувствовал её к Чимину. С Сону же всё почему-то совершенно иначе. Но и Сону — не Чимин.       

***

             Проходит едва ли час прежде, чем в дверь Юнги раздаётся тихий, неуверенный стук, который он чётко различает в тишине студии, отрываясь от ленты новостей. Он чувствует, как холодеют внутренности, со затаившимся страхом ожидая, что это, возможно, Чимин? Спустя три года вспомнивший до когда-то родной студии дорогу. Спустя пару часов после внезапной встречи решивший, что нужно нормально попрощаться? Решивший дёрнуть Юнги за оставшиеся ещё связанные с ним ниточки? Но ничто из этого не так, потому, что вслед за ещё одним коротким стуком, Юнги слышит звук чего-то о дверь ударяющегося глухо. А после едва различимое:       — На что я надеялся… Голосом, который сегодня услышать не ожидал никак. Кресло с неприятным грохотом бьётся о стол, от того, как Юнги с него срывается, торопясь к двери и глупо зачёсывая на ходу чёрные отросшие прядки, приглаживая их. Поправляя зачем-то распахнутый ворот рубашки и тормозя перед дверью.       — Сонбэ? — слышит он вновь, но уже громче. — Вы там? Вместо ответа, Юнги нажимает на кнопку разблокировки замка и приоткрывает немного дверь, сталкиваясь с блеском жжённой карамели, вновь так доверчиво на него смотрящей.       — Юнги-сонбэ… Юнги чертыхается сквозь зубы, так не вовремя вспоминая про камеры, когда Сону в узкую щель приоткрытой двери проскальзывает, бросаясь к нему на шею. Неожиданно крепко, цепко и приятно. Подпинывая ногой дверь, Юнги неуклюже охватывает узкую талию Сону руками, сминая белоснежный хлопок рубашки, так ярко контрастирующий с его чёрной.       — Эй? — выдыхает он ему прямо на ухо, чувствуя лишь, как руки на плечах сильнее сжимаются. — Сону? Всё в порядке? Но Сону почему-то молчит. Жмётся, шмыгает носом тихонько, виснет. В руках Юнги не ощущается крошечным и аккуратным. С широкими к его милому личику не подходящими плечами и крепкой грудной клеткой, тонкой талией и округлыми, сбитыми бёдрами. Сону не ощущается крошечным, но ощущается пугающе правильным. Хоть Юнги и не решается поднять руки к его лопатками или шее, чтобы погладить в утешении. Или сжать в болезненном своём желании.       — Спасибо, что не бросили нас, сонбэ, — наконец, шепчет Сону прерывисто. Юнги чувствует под воротом рубашки влагу, оседающую на коже.       — Я бы не смог тебя бросить, Сону-я… Это срывается отчаянно-искренним шёпотом слишком резко. Слишком быстро, чтобы Юнги сумел прикусить свой язык. Слишком необходимо, чтобы быть озвученным и оставленным в прохладном воздухе студии, окружающем их двоих. Юнги никогда ещё, ни разу за все недели, не позволял себе называть Сону так. Сону никогда ещё, ни разу за все недели, не был к нему так близко, вцепляясь пальцами в плечи и, отклонившись, прямиком глядя в глаза краснотой своих заплаканных.       — Сонбэ? — лепечет он.       — М?       — Простите меня, сонбэ.       — За что… Вопрос запечатывается меж их сухих губ, которые Сону соединяет, прижимаясь к Юнги совсем опасно близко. Сталкивая грудные клетки с трепыхающимися внутри в едином ритме сердцами. Сгребая пальчиками чёрный хлопок, трещащий от напора. Охая удивлённо, как только хватка на его рёбрах стесняется вдвое от рук Юнги, их опутавших. Его волосы всклокочены в беспорядке от волнения и руками новоиспечённых одногруппников. Его волосы отливают горьким шоколадом при тёплом свете и пахнут сладкими апельсинами. В его волосы Юнги блаженно запускает длинные пальцы, придерживая затылок и не давая уже увернуться, обрушивая на припухшие розовые губы ещё несколько жадных и задыхающихся поцелуев.       — Я боялся, что мне показалось, — запальчиво шепчет Сону в губы Юнги. — Боялся, что могу сегодня вас потерять.       — Нельзя бояться потерять то, чего не имеешь, — глупо и ни к месту горько усмехается Юнги, отчего хватка Сону на плечах его лишь крепчает.       — Но как же…       — Ты каждый день будешь этого бояться. Каждый час. Минуту. За любым брошенным на меня взглядом, за любым случайным прикосновением на людях, за любым произнесённым словом и чужим вопросом. Ты всегда будешь бояться потерять то, что не можешь открыто назвать своим, Сону. Всегда.       — Мне важно, чтобы я знал, что это моё, Юнги…сонбэ. Мне не важно знает ли об этом кто-то ещё. Юнги вынужден открыть глаза, чтобы увидеть решимость в этих маленьких потемневших, жёлтых алмазах глаз Сону. Увидеть уверенность в таком ещё юном, но прошедшем столь многое взгляде. Пугающую уверенность и решимость.       — Зачем ты здесь, Сону? — приходится задать вопрос Юнги, хоть он и отдаёт неприятной на языке горечью. Отражается и тенью боли на лице Сону.       — Поэтому вам пришлось расстаться, да? Вы хотели продолжать всё скрывать? И не держи Юнги его в руках, не держи Сону его цепкой хваткой, Юнги бы отшатнулся от вопроса, прозвучавшего как пощёчина. Звонко и болезненно. Отрезвляюще.       — О чём ты?       — Вы и Чимин-сонбэ, — как истину произносит Сону, упорно смотря глаза в глаза и не позволяя Юнги отвести взгляд. — Вы ведь поэтому… Он замолкает вдруг. Янтарь под трепещущими ресницами сверкает слезами вновь.       — Вы видите во мне его? «Больше нет,» — хочет спешно признаться Юнги. Но, глядя в умоляюще-обречённые глаза, наполненные влагой, стоя посреди своей студии и держа дрожащее тело в руках, Юнги против воли переносится на несколько лет назад. Когда Чимин, промокший от дождя, трясущийся, но полный решимости, пришёл к нему посреди ночи, чтобы признаться в своих чувствах первым. Зная, как давно скрывает чувства свои Юнги и не скажет о них, пока не припрёшь к стенке. Чимин тогда припёр. Сону сейчас делает почти то же.       — Видел, — выдыхает Юнги. Видел. И это правда. Но видит теперь всё меньше, одними лишь отголосками и редкими всплесками. Мимикой, поворотами головы или какими-то глупыми совпадениями. Но не вместо. Не в целом. Потому, что Сону — не Чимин. И Юнги, сгребая покрепче в пальцах каштановые волосы, сталкивает их лбами, прикрывая глаза.       — Разве это не плохой знак? — бормочет Сону, закрывая свои глаза тоже. Отпуская всё же рубашку на плечах Юнги и переползая боязливо ладонями на бледную шею, открытую в распахнутом вороте чёрной рубашки. — То, что я для вас похож на него? Юнги с горечью усмехается, но лишь клонит голову в сторону, чтобы мазнуть губами по нежной и мягкой щеке, мокрой от рухнувших с ресниц слёз и горячей от прилившей к ней крови.       — Что, если это мой второй шанс? — шепчет он. — Быть и сделать кого-то, наконец, счастливым? Уверенность Сону уступает теперь, когда он несмело приоткрывает губы, чтобы коснуться ими чужих. Вздрагивает всем телом ощутимо, когда Юнги, не мешкая, целует его охотно.       — Я буду счастлив, даже, если завтра вы скажете мне обо всём, что сейчас — забыть. Мне хватит просто быть рядом, — с трудом произносит Сону. И Юнги улыбается в его губы. Слишком легко, слишком сладко и искренне. Потому, что несколько часов назад в зале, он чувствовал то же самое. Приехав в студию и думая о Сону, он чувствовал, что ему просто хватит знания того, что тот счастлив, добиваясь долгожданных высот. Просто будучи рядом.       — Если бы не эта похожесть, ничего, что сейчас — не было бы. И этот факт неуклёпый, странный, для кого-то, быть может, кошмарный. Но для Юнги он теплом окутывающий в объятиях, нежностью оседающий на губах в поцелуе, гулко стучащий сердцем в расцветающих чувствах. Для него этот факт — старт для жизни, которая, он думал, три года назад закончилась. Для него этот факт — второй шанс на счастье. И пусть он споткнулся о знакомый смех и доверчиво-распахнутый взгляд, он влюбился бесповоротно в лисий разрез глаз. В тонкие длинные пальчики и бледную, как его собственная, кожу. В сахарную карамель переливающейся радужки и розовость лепестков губ.       — Сонбэ? Юнги на этот раз усмехается без боли и горечи. Смеётся беззвучно в самом деле, сползая ладонью с затылка Сону к его изящной шейке, потому что «сонбэ». Потому, что он ведь, чёрт подери, на целый десяток лет Сону старше…       — Хён, — вздыхает он нехотя, приоткрывая один глаз. — Наедине, можешь звать меня хён. Впервые за целый вечер, Юнги наблюдает на заплаканном личике расплывающуюся улыбку. Знакомую. Но знакомую, касаемо Сону непосредственно. Знакомую Юнги за эти недели, что они провели на записях вместе. Немного боязливую, немного игривую, но широкую и невозможно притягательную.       — Хён, — с нежностью выдыхает Сону. Так одновременно для Юнги позабыто и ново. Вынуждая его вновь примкнуть лбом ко лбу и зажмурить глаза в неверии. Что Сону рядом с ним, в его объятиях. Что Сону с ним.       — Назови меня так ещё раз? — просит Сону. Не уточняет, но Юнги и не нужно.       — Сону-я, — тихо тянет он, подцепляя губами улыбку напротив. Утопая в чуть слышном мягком смешке.       — Звучит, как что-то ненастоящее.       — Ты — участник новой группы, которую я продюсирую, — хмыкает Юнги. — Вот, что звучит, как что-то ненастоящее.       — И всё же… Сону лишь немного отстраняется, но всё нутро Юнги уходит в протест, в нежелании терять тепло, заставляя его хмуриться.       — Спасибо, хён.       — За что же?       — За то, что нашёл во мне любовь, а не ненависть. Их взгляды встречаются вновь. Такой ещё маленький и невинный, но уже столь глубокий и понимающий. Юнги дёргается, неожиданно выпуская Сону из объятий и выбираясь из стальной хватки тоже, устремляясь к столу. Улыбаясь на ходу глупо, пока переворачивает один из ящиков, чтобы достать затолканный туда и давно позабытый блокнот.       — Хён? — пугливо зовёт его Сону, не отставая и идя следом. Но Юнги не слышит. Продолжает шало улыбаться, сжимает пальцами ручку и пишет, пишет, пишет… Пишет, как в последний раз писал три года назад. С таким же остервенением и запалом. С такой же дикой жаждой и рвением. С таким сбившим с ног вдохновением из-за одних только слов того, кого…       — Спасибо тебе, Сону-я, — улыбается он совсем сумасшедше, протягивая Сону руки, за которые тот тут же хватается крепче.       — А мне… за что?       — За то, что стал моим вторым шансом. На жизнь. Таким похожим, но совершенно при этом другим.       — Возможно, это…ну, знаешь, судьба?       — Знаю, Сону-я. Знает. Юнги знает.