📚
10 сентября 2022 г., 18:43
Мало вещей бесит Мишу так сильно, как тупые любовные линии в хорошей книжке. Хорошую книжку им подогнал Оболенский: если встречаться раз в три недели им нужен повод, то лучше выбирать будет он, а не какой-нибудь зануда типа Мишки Бестужева. Книжка реально хорошая, толстая, сюжет захватывает с первых же строк, но вот то и дело неожиданно возникающая на ровном месте жопоболь между двумя главными героями бесит прям страшно.
— И кто так пишет! — придерживая нужное место между страницами пухленького тома, врывается Миша на кухню.
— А. С. Пушкин, — не оборачиваясь, отвечают ему.
Паша думает, что он смешной.
Паша кашеварит — сегодня его очередь. На самом деле ещё в самом начале их совместного проживания Миша расстарался специально, так что теперь почти каждый вечер — Пашина очередь. Зато сам он мастерски справляется с заказом любых доставок с самыми выгодными скидками и понимает, почему стены в Пашиной спальне нельзя перекрасить «просто белой краской, я что, так многого прошу, Мишель».
Стены они, кстати, покрасили в цвет асфальта под руководством Мишиной сестры, а не пропускающие лучи солнца шторы Миша купил на свои — просто чтобы доказать, что он прав, а Паша ошибается. Миша вообще чаще всего прав (кроме тех случаев, когда сильно ошибается), так что окружающим придётся привыкнуть.
Пашка эту самую хорошую книжку уже читал — читер сраный — и перечитывать не собирается. В обсуждении он будет участвовать, опираясь сугубо на собственный матерный отзыв на гудридз, которому сто лет в обед. Про любовную линию там, кстати, ни слова, зато есть два абзаца про нереалистичность средневекового вооружения в отдельно взятой выдуманной вселенной.
«Зануда», — любовно думает Миша, глядя на трогательный бантик фартука, завязанный на крепкой Пашиной шее прямо над выглядывающим из-за ворота растянутой домашней майки первым позвонком, и продолжает ныть:
— Пушкин-Пушкин, заладили все… солнце русской поэзии. Всё равно бесит!
На самом деле он лукавит: бесит его всё на свете, но агриться на тупых влюблённых легче и здоровее, чем в сотый или тысячный раз тратить нервные клетки на очередной перл, которым разродился старый пердун Бенкендорф прямо на пресс-коне Совфеда. Нет ничего здорового в сублимации, сказал бы ему Паша, и Миша бы поспорил, но Паша в мудром молчании пробует журчащее варево на вкус («Зануда и жадина, — внутренне отмечает Миша, — даже не поделился») и вместо этого уточняет:
— А чем бесит-то?
— Да всё как-то у них не вовремя выходит! Исторические события на дворе, а они тут со своими плоскими переживаниями. Ты вот сцену в кабинете помнишь, как читал?
Паша кивает так уверенно, что Миша на сто процентов убеждён: тот блефует.
— Это ж пиздец нереалистичный. Он её поцеловал — и сразу вышел! А потом в саду под деревом уже ближе к концу книги? Та же фигня! Ещё и глава кончилась.
Хочется добавить «на самом интересном», но Мише вовсе не интересны тупые придуманные влюблённые и их тупые переживания. Своих у него сейчас нет (только Паша), а вот исторических событий хватает за глаза, уже не знаешь, куда смотреть и когда можно наконец проявить малодушие и зажмуриться. Но Миша пока держится и смотрит, и на Пашу он тоже смотрит. А тот вроде нет-нет, да зыркает на него в ответ, исправно кормит прожорливого соседа, терпит бесконечный трёп на смеси языков, одним своим присутствием и крепким плечом смягчает то и дело набирающую градус бестужевскую драму, знакомит с друзьями (он привёл в Мишину жизнь Серёжу!), но особо никуда не спешит.
Миша, вроде, тоже никуда не торопится, но в происходящем вокруг них безумии хотя бы что-то должно вызывать у него ясность. Но ясности всё нет, и поэтому он продолжает злиться на бестолковых влюблённых со страниц в остальном толковой, в общем-то, книжки.
— Тупо это, — повторяет Миша и понимает, что некоторое время бездумно топчется за Пашиной спиной и что он, пожалуй, подошёл уже даже слишком близко да так и залип. На Пашину широкую спину, на края татуировки под вырезом майки и в коротких рукавах — на спине же это больно? — и на умелые движения, с которыми он колдует над плитой. — Никто в настоящей жизни так не делает.
Паша не соглашается, не возражает и вообще с ответом не торопится. Паша как скала. Крепкий и непоколебимый, наверное, этим он Мише и нравится. Наверное. Где-то на этой мысли Миша так и тупит и бессмысленно продолжает пыхтеть Паше в затылок. А Паша спокойно себе дожаривает кусок мяса, ссыпает сверху что-то вкусное и мелконарезанное, уверенными движениями подкручивает газ на самый слабенький огонь, разворачивается к Мише, берёт того за подбородок жёсткими, всё ещё слегка перепачканными в соусе пальцами, тянет на себя и целует. Коротко, но очень доходчиво.
В жизни это даже лучше, чем Миша себе представлял.
А потом Паша выходит из комнаты, оставляя Мишу один на один с миллионом шкворчащих сковородок, вкусом соли на губах и внезапным моментом осознания, что сваливается на него как гром посреди ясного неба и растворяется прямо перед его носом уже пару мгновений спустя, стоит лишь задуматься о нём чуть пристальнее.
На смену ясности возвращается тревожная стая мыслей: все сомнения, все проблемы, исторические и не слишком, предательские колебания — стоит или нет? Уместно или не очень? Миша вспоминает об их компании друзей и о том, как легко всё может испортиться, о хорошей книжке, предложенной Жекой Оболенском, чтобы они просто чаще встречались. Он волнуется о сотне любовных историй, настоящих и выдуманных, сбывшихся и нет, принадлежащих ему или Паше.
Сомневается мучительно, долго.
Но всё-таки отправляется в погоню.
