После холодов

Порой Ричард вспоминает Окделльский замок, высокий сводчатый потолок выстуженной спальни, шерстяные одеяла, в которые он укутывался по подбородок. Возвращается мыслями к молитвенным бдениям, к ровным монотонным голосам матушки и отца Маттео, вновь почти чувствует, как ноют глаза от долгого пристального взгляда на слабый вздрагивающий огонёк свечи. Наверное, то горячее и неуправляемое, что тлело в нём, должно было вырваться на свет ещё тогда. Обдать с головой, сбить с толку, смутить рассудок — и утихнуть, исчерпав собственный жар. Тогда ему легче было бы справиться. Или — уже в Олларии, когда он был почти свободен в помыслах и поступках — он ведь мог чаще бывать у Марианны, касаться её, целовать, владеть ею. Она улыбалась, подтрунивала совсем необидно, она готова была научить Ричарда наслаждаться пряной и пьяной телесной любовью, излечить его от смущения… но нет, он избегал общества Марианны, раз за разом возвращаясь мыслями то к недосягаемой королеве, то к своему эру. Стоит ли сейчас удивляться, что он так и не сумел обуздать собственные желания? Герцог Окделл не должен поддаваться низменным инстинктам, становиться орудием собственной похоти. Ричард твердил это себе, стараясь выплеснуть нерастраченный жар в тренировках, в бешеной скачке берегом Данара, он даже вернулся было к стихосложению и просиживал в библиотеке, вертя в пальцах перо. Но — в поединке он не мог отвести взгляда от гибкой и статной фигуры Рокэ, от длинных худых ног, обтянутых плотной тканью штанов, от разметавшихся чёрных волос, от щёк и губ, раскрасневшихся от прилившей крови. Скачка ничуть не утишала жар, а вместо изящных рифм ему приходили в голову бойкие непристойности из гайифских стишков — он до сих пор уверял себя, что открывал их, чтобы посмеяться, и они действительно были смешны, вот только это не мешало им будоражить фантазию. Заканчивалось всё это, как правило, одинаково: Ричард поднимался в кабинет к Рокэ, и им хватало долгого взгляда, полуулыбки, соприкосновения пальцев, чтобы Ричарда затянуло и опрокинуло горячим вихрем. Рокэ вжимался в его рот, вынуждая раскрыться, едва позволяя перевести дыхание, трогал и ласкал его тело сквозь одежду и без неё, заставляя позабыть о стыде и смущении, захлебнуться жаждущим стоном. Рокэ брал Ричарда — в кресле, уткнув лбом в высокую спинку; на мягком ковре возле него — Ричарда всякий раз бросало в жар, когда он вспоминал, как тёрся о щекотно-мягкие ворсинки ноющими, припухшими сосками, а Рокэ смотрел, подперев подбородок ладонью, жадно, неотрывно, а потом опрокинул Ричарда на спину и сам приник к ним губами, посасывая, обдавая влажным теплом ласкающего языка; усадив сверху — Ричард обнимал его коленями, худого, сухощавого, и в голове всё билась мысль, что Рокэ, наверное, тяжело, но Рокэ толкался в него ритмично, с силой, заставляя забыть о любых сомнениях. И вот сейчас, устроившись у камина, набросив покрывало на плечи, Ричард смотрит, как Рокэ пьёт прямо из бутылки, как двигается кадык, разглядывает розовеющие следы собственных поцелуев и укусов на шее. Смотреть на них и приятно, и в то же время отчего-то неловко — хочется дотронуться губами, обвести языком, зализывая, успокаивая. Рокэ отставляет бутылку в сторону, поворачивается, синие глаза поблескивают озорством, тонкие губы трогает улыбка. На него, такого вот, разморенного, довольного, расслабленно-тёплого, совершенно невозможно просто смотреть, и Ричард тянется-таки уткнуться ему в шею, коснуться языком солоноватой кожи. Её запах, запах чуть влажных волос смешиваются с морисскими благовониями, дурманят голову, Ричард целует жарче, прижимается ближе, чувствуя, как в паху вновь тяжелеет и сладко ноет. Рокэ смеётся — Ричард чувствует губами этот низкий, ленивый смех. — Ещё? Вы воистину ненасытны, герцог Окделл! А ещё говорят, что северяне от природы целомудренны! Звонкий, сочный голос всё ещё звучит — а Ричард уже отпрянул, инстинктивно, не думая. Внутри, там, где только что разливалась сытая нега, сворачивается колючий комок тревоги. Рокэ, не отводящий взгляд от его лица, приподнимает брови: — В чём дело? — Ни в чём, — Ричард привстаёт на одно колено, пытается подняться, но тёплая ладонь ложится ему на бедро. Её хочется сбросить — с силой, резким, отрывистым движением, но Ричард медлит, замерев в неловкой позе. — Устал я… спать пойду. Ты говорил, завтра с утра во дворец. — Дворец может и подождать, — отвечает Рокэ, садится удобнее, поджимая голую ногу и вытягивая другую, — королей, равно как и королев, не стоит баловать. Ричард, что случилось? Только что ты был готов прижать меня к ковру и не выпускать до утра. — Я… да пустяки это, — морщится Ричард. Колено начинает неприятно ныть, и он всё-таки опускается обратно, на ковёр, чуть отодвинувшись от Рокэ к камину. За вспышку досады уже стыдно, хочется стереть последнюю минуту, вернуться назад, чтобы целовать Рокэ и ни о чём не думать, но Рокэ смотрит внимательно, и спокойствие в его глазах обманчиво: таким взглядом он, бывало, выискивал уязвимые места на планах вражеских укреплений. — Это, наверное, смешно выглядит, по-дурацки, когда я вот так, — бормочет Ричард, отводя глаза, чувствуя, как покалывает щёки. — Ну, кидаюсь на тебя, как… как оголодавший. Я просто… ну, мне очень хорошо с тобой, мне никогда так… Я понимаю, что так вести себя не подобает, но… — Ричард, — с губ Рокэ вновь срывается смешок, — я и забыть успел о том, как ты любишь всё переиначить совершенно нелогичным образом. — Рокэ придвигается ближе, и на щёку Ричарду ложится тёплая ладонь, легонько гладит. — Ты в самом деле решил, будто мне неприятно или смешно твоё желание? Напрасно, — тёплые губы касаются скулы, виска. — Я рад, что ты меня хочешь так сильно, — уголки рта приподнимаются в озорной улыбке, раскрытая ладонь поглаживает плечо, — и я хочу тебя не меньше. И нет в этом ничего постыдного или неуместного. Ричард переводит дыхание, чувствуя, как закаменевшие мышцы расслабляются под руками Рокэ. — Конечно, — шепчет он, и обнимает Рокэ, и тёплая ладонь успокаивающе проходится по спине Ричарда. — Как тебе в голову-то такое пришло? — хмыкает Рокэ. — Эсператистские поучения некстати припомнились? — Наверное… Ричард замирает, вновь невольно напрягаясь, и Рокэ слегка отстраняется, смотрит в глаза с молчаливым вопросом. — Просто… Её Величество, тогда… она сидела у тебя на коленях, — Ричард с силой сглатывает, — мне так хотелось её защитить, а ты над ней смеялся. И… в Фельпе, помнишь, ты рассказывал офицерам про северянок, с которыми ты… — Каких северянок? — Рокэ озадаченно сводит брови. — Ну, ты с ними, пока в Торке служил… ты рассказывал, что они, дескать, только с виду неприступные, а на самом деле… — Ричарда передёргивает. — И все смеялись. Если ты и надо мной будешь смеяться, я… Горло забивает ком, во рту горько, трудно дышать. Ричард смотрит на Рокэ с тревогой — и Рокэ, кажется, его слышит: быстрым движением он прижимает Ричарда к себе, крепко обнимает. Кожей к коже Ричард чувствует размеренно-сильный, частый стук в его груди, вжимающейся в грудь Ричарда и опадающей. Рокэ долго молчит, поглаживая затылок Ричарда, а потом негромко произносит: — У меня нет никакого желания смеяться над нашими моментами близости. Сомневаюсь, что оно возникнет когда-нибудь. Ричард приподнимает голову, вглядываясь в сосредоточенные, потемневшие синие глаза. Слова Рокэ не похожи на обещание, но — это ведь слова Рокэ. Ричард тихо выдыхает, и, словно почувствовав его облегчение, Рокэ слегка улыбается: — В конце концов, если тебе что-то придётся не по нраву, ты всегда можешь вызвать меня ещё раз. Ричард мотает головой, вновь сцепляя ладони у Рокэ на спине, и тихонько смеётся, прежде чем прижаться губами к узким сухим губам.