На Эребор

Нехороший сон привиделся государю Торину Траинулу под утро в пятый день зимы. Зловещий сон. Похожие сны все чаще посещали короля после того, как он спускался в сокровищницу, чтобы убедиться: сила его королевства только растёт, а вместе с ней растёт богатство. Оглядывая отполированный до блеска высокий свод из тёмной скальной породы, гном безотчётно повторял движение, увиденное когда-то у отца: хватал горстью монеты и камни, лежащие под рукой, и пропускал их меж пальцев, чтобы лились, как вода. Металл звонко звенел о металл, тусклым звоном отбивали стаккато самоцветы, пока, наконец, в кулаке не оставался браслет, ожерелье или кольцо. Торин поднимал находку повыше, так, чтобы она заискрилась в лучах светильников, а после со вздохом клал обратно аккуратным, рачительным движением. И всё повторялось снова. Тонкой струйкой утекало золото от Торина, прозванного Дубощитом, государя, героя и изгнанника, хотя тяжёлые сундуки полнились день ото дня плодами рук подгорного народа и тем, что они получали взамен за искусную работу от народов Эриадора. В сокровищнице государя Торина охватывала гордость, но вместе с ней и горечь. Синие горы родили золото и серебро неохотно, как, впрочем, медь и железо. Многие штольни были отработаны ещё при Праотце, и за каждый самородок приходилось бороться, словно преодолевая чью-то могучую волю. Беднее гор в Средиземье, пожалуй, не было. Век прошёл, как мы укрощаем эти горы, но они дичатся, боятся нас… Впрочем, и я бы боялся гномов, будь я этими горами.

***

Под утро в пятый день зимы Торин Траинул, прозванный без малого сто пятьдесят лет назад Дубощитом, смотрел, как катятся меж его пальцев и падают на пол монеты, самородки и драгоценные камни. Сокровищница самым волшебным образом расширялась, расплываясь и меняя очертания… Почти чёрный потолок стал светлее и выше. Светильников прибавилось, и стены покрылись характерными знаками, узорами, резьбой вокруг выступов для хранения копий, щитов, мечей. Сокровищам же можно было легко потерять счёт: стоя у входа в огромный чертог, с трудом можно было различить вдали ярко освещённую факелами стену. Золотой свет ласкал глаза Торина, и сердце звенело, как тонкая металлическая струна, полнясь гордостью и наслаждением, которого никто, кроме гнома, вовек не сможет понять: наслаждением оттого, что все плоды трудов целого рода здесь, перед его, Торина, взором. Он подхватил с пола ожерелье — тонкой работы огромное оплечье, усеянное крупными изумрудами. Ожерелье Гириона… Но вмиг светлый металл начал плавиться, обжигая заскорузлые пальцы, и из-за спины полыхнуло оранжевым. Драконов огонь отбирал у Торина всё добро до последней жалкой монетки: что бы ни хватал гном, прижимая к груди и стараясь защитить, плавилось, утекая, обжигая, пачкая одежду. Расплавленное золото волнами колыхалось вокруг, грозя захлестнуть Торина с головой, и он, охваченный страхом, побежал. В этом сне он бежал всегда: быстро, как лесной зверь, перескакивая столы, лавки, пороги, и за собой слышал рёв раскалённого ветра и треск костей. Дым забивал ториновы ноздри, грудь раздирала резкая колючая боль, но нужно было бежать, не останавливаясь, не оглядываясь, иначе… …перед его взором всплывала ночная Гора, охваченная пламенем с правого отрога. Горели сосны. Горел славный, смеющийся, а ныне кричащий истошным колокольным звоном город Дэйл. Горели его собственные руки, уставшие держать и прижимать к себе малолетнюю сестрёнку, которая, рыдая взахлёб, звала маму. Мамы не было, но был огонь. И пока Торин, снова ставший бестолковым и растерянным подростком, наблюдал за буйством огня, как завороженный, перед ним выплыло из мглы призрачное, искажённое болью и злобой лицо отца с опалённой бородой. Это лицо врезалось Торину в память. Отец часто бывал таким после разрушения Эребора. Раскрасневшийся в собранной из чего попало кузне, кующий плуг для дунландских крестьян. С залитым кровью лицом и зияющей раной вместо глазницы, держащий в руках топор, к лезвию которого прилип пучок грубых гоблинских волос. Сгорбившийся над первым сундуком с золотом, который вся эреборская община в изгнании собирала тяжким трудом тридцать восемь лет… — Это так ты отдаёшь долги, сын мой Торин? Оскалив зубы, еле видные в пышной бороде, Траин смотрел единственным глазом Торину прямо в душу. И требовал ответа. Но ком, вставший в горле, проглотить никак не удавалось, и вместо слов звучала тишина. — Наш род задолжал дракону один хороший удар клинком прямо в брюхо. Мой отец, я, ты — мы все обязаны вернуть такой должок. А ты? Чем в то время, когда я ушёл к Эребору, занят ты?! А Торину и ответить нечего. У него нет ничего, чтобы тягаться со старым драконом, пожравшим гномов без счёта. И в груди закипает безвольная злоба, глаза застилает красная пелена, а в ушах звенит отцовским голосом: — Возьми оружие в свои собственные руки, если тебе и позвать-то с собой некого! Но стать позором рода Дурина я тебе не позволю, слышишь?! Не позволю!.. И неизвестно откуда взявшуюся рукоять длинного меча нащупывает правая рука, а левая натыкается на забрало древнего шлема — такого, в каком сам Азагхал ходил против Глаурунга. Миг — и вот уже привычная тяжесть калёной кольчуги давит Торину на плечи, голова приятно сжата подшлемником, и через узкие прорези последний муж рода Дурина смотрит прямо в пасть огненно-красному дракону. Разбег, вопль и удар по всю мощь ног и рук — удар камня, скатившегося с самой вершины гор. А после — острая боль во всём теле, уши закладывает от низкого отчаянного крика, но в раскрытой драконьей пасти торчит рукоять торинова длинного меча и еле колеблется в такт конвульсиям издыхающего змея. Но если змей издыхает, то кто тогда смеётся так громко, что злобный хохот наполняет всё вокруг? Кто хватает Торина множеством цепких когтистых рук, пользуясь тем, что насмерть раненный гном уже лишился сил? Кто? И шепчет: «Ты проклят, Торин Дубощит! Ты, и весь твой род, и все дела твои!» И такая боль сжимает сердце тисками, что нет никаких сил молчать, терпеть, и жить. Нет никаких сил жить… Нет никаких сил отдать долг чести… Нет никаких…

***

Запутавшись в простыне, Торин рывком сел на широкой своей постели и, прижимая ладонь к сердцу, подавился криком, который принёс из сна. Кожа горела, как будто и вправду опалённая пламенем, и борода сбилась набок, приоткрывая жёсткий как доска живот. Глядя в ослепляющую подземную мглу, государь просидел так несколько часов, оглушённый словами отца и стуком собственного сердца. С каждым ударом — «долг, долг, долг» — Торин ярился всё сильнее и сильнее. И когда рассвет озарил бледным светом пожухлую растительность у подножья Синих гор, подгорный король принял твёрдое решение: пора отдать все долги, пока ещё не слишком поздно.