Жертва

      Энтони Копер мог признать, что он никогда не был хорошим человеком — быть может, разве что в самом раннем своем детстве, когда весь мир еще был сужен до их крохотной квартиры в медленно разрушающемся доме в Монтгомери и залитого уже давно потрескавшимся асфальтом дворика еще кто-то мог сказать, что он, как ребенок, достаточно неплох. Но вся его жизнь была медленным, постепенно скатывающимся в ад комом неверных решений и незаконных выборов, так что… Так что да, он в основном был мудаком, который просто хотел выжить и получить хоть что-то в этом гниющем мире.       Кульминацией его падения, пусть тогда он об этом и не подозревал, стало его вступление в секту сатанистов — они тогда были двадцатилетними придурками, любившими тусоваться на кладбище и устраивать жертвоприношения во славу демонам и сатане. Тот раз не стал исключением — просто жертва была выбрана несколько необычная.       Вместо краденых петухов и отловленных в переулке кошек отправиться к дьяволам был готов тощий, смазливый пацан лет семнадцати, смотревший на мир широко распахнутыми от ужаса фиолетовыми глазами. Энтони не знал, где парни его откопали — то ли он уже состоял в их секте и был выбран по принципу жребия, то ли они просто схватили случайного бомжа с улицы. Видок у парня явно был не особо презентабельный — сальные немытые волосы, тонкое тщедушное тельце, и единственное, что хоть как-то выделяло его из толпы, это как раз те самые сияющие глаза.       Но Энтони не интересовался парнями, так что даже будь тот самым красивым мужчиной в мире, вряд ли он бы смог его смягчить сердце Копера — планы у него были куда как более будничными. Он вместе с остальными членами секты привязали парня к статуе Ангела на кладбище, начертили на его лице письмена кровью петуха, — символы эти, как и заклинание, Энтони откопал в старой книге, настолько древней, что ее кожаный переплет высох и начал осыпаться, а металлические застежки потускнели и почти развалились. Названия у книги не было, но старик-торгаш с барахолки клялся, что она проклята, а у него тогда были лишние пять баксов. Так что почему бы не попробовать?       Он отхлебнул еще немного полынной водки, поглубже натянул капюшон рясы, не желая, чтоб товарищи вокруг него видели его достаточно неподходящие к такой торжественной ситуации эмоции, вроде жалости или отвращения и взял в руки книгу, начиная читать древние непонятные слова.       — Etis atis animatis… etis atis amatis… — бормотал он себе под нос. Наверное, где-то в этом моменте Энтони стоило бы впасть в экстаз, транс или в священный трепет, но ничего подобного он не чувствовал, разве что дикое желание чихнуть. Книга была весьма старой и пыльной, на кладбище было холодно, и пронизывающий ветер постоянно так и норовил перелистнуть страницы фолианта, от чего их приходилось весьма неудобно придерживать двумя пальцами. А идиот Джек утром еще ему сказал, что по правилам, под рясы нельзя надевать ничего серьезнее трусов, так что Энтони еще и мерз, отчаянно и непроходимо.       Так что, когда тот самый Джек занес над головой кинжал с вычурным изогнутым лезвием, чем то напоминавшим извивающуюся змею, и, замахнувшись, направил его прямо в сердце парня, все, о чем думал Энтони — это о том, как они сейчас быстро спрячут труп после неудавшегося ритуала и поедут по своим берлогам, — лично он собирался отчаянно бухать, чтоб изгнать этот чертов холод из своего продрогшего тела.       —… И я приношу в дар эту невинную душу, тебе, Сатана, — продолжил он уже на простом английском, потому как латынь на самом деле не знал, но про желание свое ему сказать все-таки хотелось, — чтоб ты даровал мне богатства и власть в мире преступном, чтоб никто не посмел меня тронуть. Veni, Satano! Satan, oro te, appare te rosto! Veni, Satano! Amen! — и Джек нанес твердый удар.       Сверкнуло и грохнуло — и глаза Энтони ослепило чем-то фиолетовым, а когда он проморгался, то с удивлением обнаружил, что статуя Ангела разрушена, а парень целым и невредимым сидит на земле, с шоком в глазах таращась на них всех, а Джек встает с сырой земли, сжимая в руках окровавленный кинжал. Энтони в ответ так же изумленно уставился на него, пытаясь понять, что только что случилось. Идей у него не было, да и у остальных сектантов тоже, насколько он мог судить по их вытянувшимся, ничего не понимающим лицам — наконец, заново осмотрев всю сцену и еще чуть пошевелив мозгами, он все-таки понял, что статуя Ангела, видимо, не выдержала веса пацана и рухнула, да прямо в тот момент, когда Джек уже был готов пронзить его кинжалом. А так как кускам камня и самому пацану нужно было куда-то падать, то он случайно оттолкнул от себя Джека, тот рухнул и от неожиданности поцарапал кинжалом уже себя, — самое идиотское, но в то же время удивительно удачное для парня совпадение.       Вообще, по хорошему, им бы нужно было снова схватить пацана и прикончить его хотя бы из практических соображений, чтоб тот не выдал их копам — но вдалеке уже слышался вой полицейских сирен, а потому они все, переглянувшись и подняв с земли Джека, рванули прочь, придерживая сползающие одеяния, бросив парня на кладбище голышом и в полном одиночестве. Тому действительно повезло.       Энтони практически не вспоминал потом об этом его опыте с потусторонним — тем более ничего особо сверхъестественного в нем, кроме невероятной удачи жертвы, и не было. Разве что Джек клялся, что он правда ударил, да и кинжал был весьма сильно испачкан в крови, но на самом Джеке ран совершенно не было — быть может, он все-таки задел пацана, а сам Энтони просто не сумел во мраке разглядеть дырки на чужом теле. Не то, чтоб это играло какую-то роль — полиция даже не пыталась их разыскивать.       После той ночи он решил, что сатанизм — это все же не его, и обратился к преступлением гораздо менее религиозным и более вещественным — Энтони был весьма практичным человеком. И потому нет ничего удивительного, что вскоре после этого он попал в банду — кажется, часть его товарищей-сатанистов тоже была там, так что он даже… Не почувствовал особых перемен, разве что вместо воровства животных они теперь воровали тачки.       Потом они переключились на героин — наркота расходилась хорошо во все времена, так что неудивительно, что преступные банды и прочие не совсем законные группировки попытались активно нажиться на пороках человеческих. Но в Америке с производством наркоты были некоторое проблемы, а потому доставлялась она из Старого света — а если точнее, с Сицилии, столицы средиземноморья. Порошок приезжал к ним оттуда в брикетах, пакетах и чемоданах, а сам Энтони однажды сел на самолет и отправился на итальянский остров, — радовало, что целиком.       В Америке у него случились терки с некоторыми группами, и, так как на Сицилии у него были некоторые связи, он решил продолжать свою карьеру там — и, стоило сказать, не прогадал. Пусть сицилийцы и косились странно на парня с американским выговором, но все же отстегивали денежки, когда он выполнял там роль преступного разнорабочего, разнося должников, пряча трупы и лебезя перед большими боссами. Энтони до сих пор не оставил надежд подняться по карьерной лестнице, — и потому, когда ему предложили должность в Каркассе, он с радостью предложение принял.       Каркасса была не самой большой и крупной семьей — нет, они считались отродьями даже среди Альянса мафиози. Но Альянс был кучей придурков в белых плащах, все еще старавшихся жить по «законам дядюшки Джотто», отрицавшим торговлю наркотиками — но также с радостью пользовавшихся ее последствиями. Они называли Каркассу мусором — а потом платили ей охрененно большие бабки, используя в своих интригах и миссиях, и в итоге у его семьи был собственный ебаный флот, чего не скажешь о тех «Древних» и «Благородных» семьях, чья территория сводилась к крохотному куску Палермо. Зато с наркотой не связывались, да.       Плюсом Каркассы были еще и Аркобалено — а если точнее, Облако Аркобалено, выступавшего в роли то ли лица Каркассы, то ли марионеточного правителя. Скалл никогда не был главой Каркассы, — нет, его титул звучал как «глава боевых сил», и он вроде как был этим доволен, перекрашивая их флаги в яркий фиолетовый цвет и рисуя осьминогов везде, где только мог.       Облако думало, что оно было главным в семье — но абсолютно все понимали, что это не так, и потакали они прихотям Скалла лишь потому, что он обеспечивал им своим титулом некоторую защиту. Никто не боялся Аркобалено Облака, естественно, всем было плевать на этого шумного идиота, — но все боялись других Аркобалено, которые относились к Скаллу то ли как к непутевому младшему брату, то ли как к тупой, но радостной собаке, а потому не позволяли уж слишком сильно его обижать.       Энтони сомневался, что Скалл это понимал — Энтони в принципе сомневался, что Скалл понимал, где он состоит и чем они тут занимаются, слишком занятый ковыряниям в своих крохотных байках и счастливыми играми в бассейне с Оодако, его огромным домашним осьминогом. Но он не возражал — работа есть работа, и за усердным трудом следует вознаграждение, пусть даже ради нее требуется носить фиолетовые комбезы.       И вознаграждение последовало — он довольно быстро поднялся по карьерной лестнице, из шестерки сначала став главарем отряда, потом начальником по поставкам, после советником Дона, а затем и его наследником. В этой роли он пробыл весьма долго, но все же верил, что на этом не остановиться, — старый босс Антонио любил подолгу сидеть с ним в кабинете и обсуждать дела семьи, и Энтони понимал, что из него готовят будущего главу.       И он был прав — в один момент Антонио объявил, что он уже стар и немощен, и что он хочет закончить свою жизнь в безопасности, желательно, где-то в Бразилии, и уступил дорогу молодым — хотя молодость сорокалетнего Энтони была весьма спорным явлением.       Но теперь он сидел в своем новом, большом кабинете и разбирал бумаги — и к нему вдруг завалился Скалл, с грохотом распахнув двери.       — Хэй, Энтони! — радостно прокричало Облако, сейчас отходящее от проклятия и выглядящее, как подросток лет четырнадцати, — как делишки?       Облаку, насколько он знал, было примерно столько же, сколько и ему — но он вел себя действительно на те самые четырнадцать, на которые сейчас выглядел — и как же хотелось Энтони просто взять и вышвырнуть его из кабинета, а то и закопать где-нибудь в лесочке, чтоб не маячил тут и там, и не отвлекал серьезных людей от их бизнеса. Но он не мог.       — Чего вам нужно, Скалл-сама? — спросил он, раздраженно откладывая в сторону деловые бумаги, — Я сейчас, как вы можете видеть, немного занят.       Скалл хихикнул — он, кажется, совершенно не чувствовал себя виноватым за то, что вмешался в работу, — Облако отодвинуло стул, протащив тяжелое, обитое тканью дерево по паркету, на котором теперь остались царапины, и плюхнулось прямо на него, развалившись в кресле, словно король на троне.       — Великий Скалл-сама просто очень голоден! — заявил он громко, выжидающе глядя на Энтони. Тот нахмурился.       — И что, вы хотите, чтоб я вас покормил? Я работаю! — произнес он медленно, стараясь втолковать разумные вещи этому тупому ребенку, — Пойдите к нашему повару, пусть он сделает нам бутерброд или что-то в таком духе.       Скаллу, кажется, не понравился его ответ — Облако нахмурилось, закинуло ногу на ногу, уставилось на него осуждающим взглядом.       — Хэй, Великий Скалл-сама тебе помог! — воскликнул он, обвинительно наставив на Энтони палец, — А теперь ты не хочешь отдавать должок?       Энтони напрягся — он не понимал, что несет этот придурок, но кто знает, что мог вбить себе в голову чувак, двадцать лет запертый в теле младенца, ведущий себя сейчас как проблемный подросток.       — Я не понимаю, о чем вы, — произнес он, открывая верхний ящик шкафа, — Я сейчас немного занят, не могли бы вы прийти позже?       В ящике лежал пистолет, Кольт M1911, и его черный металлический блеск немного успокоил Энтони. Парочка пуль в лицо поможет угомонить любого, Аркобалено там или нет.       — Чел, ты чо, правда не понимаешь? — спросил Скалл, сам глядя на Энтони, как на тупицу, — Ты правда думаешь, что Американец смог бы получить такое положение среди Сицилийцев без посторонней помощи? То что ты сидишь в этом кресле, чел, это моя заслуга, и теперь Скалл-сама хочет то, что ему причитается!       Энтони уставился на Облако Аркобалено в упор, пытаясь понять, правильно ли он все услышал, — неужели Скалл был не настолько туп, и сейчас хотел подмазаться к новому боссу? Что ж, тогда он начал разговор с неправильных нот, смея что-то предъявлять, а не жалостливо просить, уповая на свою верность Каркассе. Придурок.       — Да неужели? — произнес он, поджав губы, — И зачем ты это сделал? Ну, если вдруг согласиться с тем, что это была твоя заслуга.       Скалл откинулся на стуле, драматично прижав руки к груди, словно Энтони только что оскорбил его в лучших чувствах — его огромные фиолетовые глаза обиженно мерцали в свете солнечных лучей.       — Хэй, чел, это же было твое желание! — воскликнул он, — Ты сам хотел, чтоб у тебя были богатства и власть в преступном мире, чтоб никто тебя не посмел тронуть! Ты что, забыл меня?       Энтони нахмурился, пытаясь понять, о чем вообще говорит Скалл — да, у него действительно было такое желание, «желанием», собственно, оно было лет до двадцати пяти, а после стало целью — и сейчас он отчаянно пытался понять, где Облако Аркобалено мог услышать именно такую формулировку.       Солнце окончательно вышло из-за туч, освещая кабинет и фиолетовые глаза Облака вдруг сверкнули особенно ярко — и Энтони, похолодев, вспомнил, где именно он видел такие большие, вечно удивленные аметистового цвета глаза. Тот пацан-жертва из их юности, про которого он даже успел позабыть, сидел сейчас перед ним в кабинете, — и судя по словам Скалла, он ничего не забыл.       — Ты! — воскликнул он, вскакивая с места и наставляя в лицо Облака пистолет, — чего ты хочешь?! Решил поглумиться надо мной? — Энтони, честно сказать, сомневался, что Скалл вдруг решил простить того, кто пытался его прирезать, гораздо больше ему верилось в то, что тот решил изощренно над ним поиздеваться.       Облако закатило глаза — тонкие пальцы с накрашенными фиолетовым лаком обхватили дуло пистолета, отвели его немного в сторону. Энтони попытался было выдернуть пушку, но с ужасом обнаружил, что не может даже пошевелить его, как будто хрупкая худая рука была сделана из бетона и стали.       — Чел, ты не понял, — начал втолковывать ему Скалл, словно на него и не наставили только что пистолет, — Ты хотел богатства и власти? Ты их получил, я сделал. И теперь я хочу то, что мне положено, понимаешь?       Он опустил пистолет вниз, несмотря на все сопротивление Энтони, который все еще держал палец на крючке, привстал с кресла, опершись руками о столешницу.       — Наверное, мне бы стоило дать тебе порезвиться побольше, — продолжил Скалл свою мысль лениво, — но как я уже сказал, я голоден. А души людей, которые только-только исполнили свою мечту, и теперь думают, что у них впереди счастливая жизнь, они такие сочные и вкусные, небо, ты даже не представляешь. Так что, — он ухмыльнулся, мечтательно сощурив глаза, — я просто не могу удержаться!       Облако начало медленно наклонятся к нему, — он был ниже его, но сейчас казался Энтони огромным, нависающим над ним, не дающим сбежать. Зрачки его пульсировали, словно в такт биению сердца, медленно заливая глаза Облака всепоглощающей тьмой, пока он приближал лицо к лицу самого Энтони.       — Было очень приятно знать тебя, — игриво прошептал Скалл ему на ухо, — Пока-пока, Энтони Копер!       И Энтони охватило пламя.