Нечего вспоминать

Чертов Кэйа выглядит абсолютно несчастным, когда приходится ждать от него инициативы. Розарии в конце концов до смерти надоедают эти непонятные движения, отсутствующий взгляд, пальцы, пробегающие по ее талии, но так и не касающиеся там, где нужно, она хватает его за ухо острыми ногтями и тихо шипит в покрасневшую раковину. — Тебя все, видимо, устраивает, но меня не устраивает уже ни черта. Что думаешь насчет того, чтобы перестать перетягивать одеяло и подумать о моих потребностях тоже? — Конечно, Рози, — говорит Кэйа, хлопая бесконечными ресницами. Розарии опять хочется его придушить, — конечно, я... что ты хочешь? Что мне нужно делать? — Я хочу, чтобы ты перестал жевать сопли, вытащил голову из задницы и трахнул меня как следует. Я полчаса не могу кончить, у меня все ноги в смазке, у меня внутри все чешется, будто там поселилась колония слаймов, черт бы тебя побрал. Когда Кэйа снова отводит взгляд, будто с самого начала находится где-то не здесь, Розария искренне не понимает, то ли ей еще все-таки немного нравится, то ли она лишь все больше ненавидит это ходячее недоразумение. У Розарии был разный опыт, хороший и плохой, тот, который можно вспоминать в одиночестве бесконечно, и тот, который и вспоминать-то не хочется, ей попадались разные любовники, грубые и нежные, умелые и совсем неопытные, темпераментные и закрытые, стремящиеся сразу забрать всю инициативу себе или обожающие, когда она сама проявляет эту инициативу. Было у нее и с девушками, и с совсем еще юнцами, которым пока не продадут даже пиво в таверне, и она, в конце концов, остановилась примерно на мысли, что вообще не ее, но на безрыбье — сойдет и такое. Во времена ее разбойничьей жизни, о которой тоже вспомнить сейчас не слишком-то хочется, но иногда можно, один из их банды озлобленных отщепенцев, чье имя она сейчас едва вспомнит, любил брать ее грубо, на грани насилия, и не сказать, что это как-то особенно заводило, но, в общем и целом, свой вкус можно было найти и в таком сексе. Особенно когда она в первый раз прижала ржавый нож к его шее, глядя в расширившиеся от неожиданности глаза, и хрипло прошептала ему на ухо стараться, мать его, как следует, а он что-то хрипло простонал на грани со скулежом и почти мгновенно кончил внутрь, спазматично сжимая ее бледные бедра так сильно, что с них до конца недели не сходили багровые отпечатки. У нее мало табу, а предрассудков ещё меньше, и в целом она считает, что может получить какое-никакое удовольствие от любого секса. Можно было бы сказать, что она не монашка, если бы де-факто она и не была, в общем, монашкой. Это первая беспощадная ирония. Вторая беспощадная ирония сидит сейчас прямо перед ней, смотря куда угодно, только не на нее, и сжимает руки между коленей. Не между ее коленей, что самое возмутительное. Между своих собственных. И эта беспощадная ирония успела где-то отъесть ляжки не меньше ее собственных. Это вообще уже ни в какие ворота. Честное слово, опыт был разный, плохой и хороший, опасный и странный, но такого... дурацкого опыта с ней ранее, наверное, еще не случалось. Ах, да, по порядку. Сначала ей даже нравится. Кэйа красив, это несомненно, и от него тянет какой-то почти аномальной притягательностью и сексуальной энергетикой. Каждое его движение, жест, взгляд из-под опущенных ресниц, улыбка, одновременно широкая и постоянно ускользающая куда-то, куда-то, где все должно быть иначе, бесконечно меняющиеся плавные интонации, короткие прикосновения пальцев, странная, многослойная смесь эмоций, самые глубокие слои которой все равно до конца не понятны, все это как-то неуловимо меняет и саму атмосферу вокруг, словно сдвигает невидимые стены, оставляя вас друг напротив друга в тесном пятачке подсознательных импульсов и горячего воздуха, это действует почти на всех, даже если люди не понимают, что именно происходит, и она, разбираясь в людях и не привыкнув врать себе, быстро, конечно, отдает отчет, что тоже попадает под его харизму. Она, в общем-то, совсем и не против. У нее, как известно, нет предрассудков, но слишком много ничем не заполненной скуки. Кэйа — интересный вариант. В нем нет ни грязной неотесанности разбойников, ни стерильной незаинтересованности этих поганых ученых, которые, иногда в сердцах думает Розария, все, должно быть, в свои тридцать пять будут уже импотенты, до последнего человека, ни тупой расхлябанности бестолковых торгашей. Он выглядит одновременно достаточно зажатым за привычным набором социальных рефлексов и поверхностных эмоций, которые от него и так ожидают увидеть, и достаточно темпераментным где-то внутри, еще глубже, он находчивый, инициативный и приятный в общении, но в то же время будто всегда находится с тобой немного не до конца, мыслями все время блуждая где-то еще, и это вызывает желание изучить его лучше, узнать ближе, вскрыть ногтями блестящую скорлупу и взглянуть наконец, что же такое может под ней находиться, он младше ее и явно менее опытен, но ей это нравится тоже. А, да, что-то с ним не в порядке, это почти очевидно, но об этом она предпочитает не думать уже вообще. У каждого свое кладбище, и Розария как никто умеет хранить чужие секреты — не ввиду каких-то выдающихся моральных качеств, просто потому что ей действительно нет до них никакого дела. У каждого свое кладбище, у нее — свое, и его ей хватает сполна. И ей, может быть, порой интересны неплотно прикрытые двери в хозяйскую спальню, но точно уже не чужие тумбочки с грязным бельем и шкафы со скелетами. А начинается все и правда неплохо. Она выпила три бокала и находится в том состоянии, когда настроение уже неуловимо меняется, становясь спокойно-приподнятым, но больше, на первый взгляд, не меняется ничего. Движения все такие же аккуратные, мысли все такие же четкие. Больше всего она любит именно это состояние, пытаясь задержать его как можно дольше, добавляя еще алкоголя, когда замечает, что радужная дымка начинает понемногу отступать и рассеиваться, но не стремясь напиваться сильнее. Она выпила три бокала, а Кэйа, наверное, уже в два раза больше, он просто опрокидывает их в себя, кажется, почти не чувствуя вкуса, и смотрит куда-то в пустоту, в бесконечно отдаленную точку за стойкой таверны. Смуглые тонкие пальцы барабанят по темной столешнице в неизвестном ей ритме. Кэйа... разный. Он ей нравится, но она его все-таки не понимает. В нем слишком много граней, и они не хотят стыковаться друг с другом во что-то одно, в какой-то общий образ, конкретный узор, пусть даже неоднозначный и противоречивый, все люди, в сущности, противоречивы, вопрос лишь в глубине, на которой это сокрыто, пускай даже странный и сложный, но все-таки в целом понятный. Он весь словно из отдельных осколков, отзвуков, отблесков, преломленных рефлексов и рассеянных отражений, вспышек солнечных лучей на гранях снежинок и в брызгах воды у самого берега, а то, что чуть дальше, там, в глубине, непрозрачной и темной, совсем непонятно. Ясно лишь, что там что-то есть. У них одна и та же стихия, но понять Кэйю это не столько помогает, сколько лишь больше мешает, потому что она снова и снова ловит себя на мысли, что начинает сравнивать его с собой, мерить по собственным меркам, пытаться объяснить его поступки и фразы в рамках своих идеалов, а это так не работает. Они, все же, слишком разные, как узоры тех самых снежинок. И лишь одно пока в целом понятно: Кэйа в веселой толпе, такой же веселый, с широкой улыбкой, с покрасневшими от алкоголя и смеха щеками, с бесконечным количеством новых историй, общающийся со всеми сразу и ни с кем конкретно, и Кэйа, сидящий один у дальнего столика, сложив руки на коленях, отрешенно смотрящий в стену, Кэйа в хорошие дни, когда его невозможно заткнуть, когда он болтает без умолку, рисуясь и взмахивая руками, привлекая внимание, вообще ничего для этого специально не делая, и Кэйа в плохие, когда его здесь как будто и нет, Кэйа в игриво-расслабленном настроении, когда он смотрит через полуопущенные густые ресницы внимательным взглядом и шепчет «Рози-и, почему тебя вообще так интересны мои секреты? Разве во мне есть что-то интересное? Может, поговорим о твоих?» в интимном полумраке таверны, быстро касаясь кончиками пальцев ее ладони, и такой Кэйа, как сейчас, с этой глухой меланхолией, которая, вероятно, была характерна ему и задолго до этого, но которую он лишь недавно перестал от нее прятать, — это все совершенно о разном. — Знаешь, в чем разница между человеком и зверем? — Что? Он смотрит на нее, будто видит впервые. На губах снова улыбка, рефлекторная, бессмысленная, отсутствующая, обращенная к кому-то, кого здесь нет и никогда, может, и не было. Ресницы коротко вздрагивают. Взгляд фокусируется на лице и снова рассеивается где-то за горизонтом. Он на первый взгляд, да и на второй тоже кажется гораздо более открытым, общительным и экстравертным, чем она сама, но почему-то в последнее время все чаще случается так, что именно она становится инициатором их разговоров. — В чем разница между человеком и зверем. Знаешь? Он какое-то время молчит, пытаясь, наверное, придумать остроумный ответ, потом отвечает просто и почти без эмоций. — Нет. Не знаю. Она с металлическим стуком пробегает пальцами по столешнице, пододвигая бокал. — Говорят, зверь не способен чувствовать жалость. Ни к другим, ни к себе самому. Я не встречал в природе жалости к себе, и в стужу птица, что упала с ветки, замерзнет насмерть и обледенеет, не испытав при этом жалости к себе... так нас когда-то учили. Только все это чушь. И так считают лишь те, кто никогда на деле не жил со зверями. Почти все, что способны чувствовать мы, доступно и зверям, и речь вообще не о чувствах. Они могут помнить, скучать и жалеть. Даже себя. Могут любить. Могут скорбеть. Просто зверь не способен к самообману. В этом его сила и слабость. Улыбка становится шире, он поворачивается к ней, положив голову на сгиб руки, только глаза все еще смотрят сквозь. — Ты бы хотела быть зверем? — Бессмысленный вопрос. Была бы я счастлива, будь я зверем? Может быть, да. Только это была бы уже не я. Да и что нам счастье зверей. А ты что бы ответил? — Сегодня я планирую напиться как зверь. Как последняя скотина. И чтобы ни жалости к себе, ни всего остального. А там будь что будет. Он по-прежнему улыбается, словно предлагает не воспринимать все им сказанное всерьез, пододвигает за ножку бокал, из которого пила она сама, и отпивает из него же, все еще одновременно и не отводя от нее взгляда, и так на ней, в сущности, и не фокусируясь. — У тебя вино на губах. — О, я... Она подается вперед и коротко проводит языком по его губам, снизу вверх, собирая сладковато-терпкие капли и вкус его кожи. Кэйа замирает, затыкаясь мгновенно, кажется, даже дышать перестает. А потом резко отшатывается назад, почти падая со стула. Зато взгляд первый раз фокусируется на ее лице, а не где-то за ним. Розария ловит наметанным взглядом, как дрожат его губы. Так все и начинается. Продолжается все уже на втором этаже, минутами двадцатью и полутора бутылками позже. — Ты возбужден, Кэйа. Не отрицай. Она пихает вяло сопротивляющегося Кэйю на кресло, залазит ему на колени, скидывая каблуки на пол, закидывая ноги в тонких колготках по обе стороны тела, притираясь бедрами к паху. Кэйа смотрит широко распахнутым глазом, словно не понимает, что происходит. Ладно, милашка, только не делай вид, будто только что понял, к чему все идет. — Ты хочешь, чтобы я продолжала? Мне-то ничего не стоит встать и уйти сейчас обратно в собор. Она, конечно, немного лукавит. Уйти она может, но не слишком-то хочется. Он что-то шепчет одними губами, она едва понимает. — Чего-чего? Думаешь, я тебя слышу? — она наклоняет лицо к розовым губам, снова покачивая бедрами. — Про-должай, — голос срывается на середине от этих движений, она чувствует, как Кэйа под ней вздрагивает всем телом. Она прижимается ближе, ощущая, как по собственному телу уже пробегает заветная горячая дрожь, внизу становится влажно. — Так бы и сразу, — она прижимается холодными губами к горящей щеке, снова поведя бедрами, а потом, решив не тянуть больше с прелюдиями, сразу запускает руку в чужие штаны, нащупывая уже влажный и твердый член. Вообще, она все-таки больше любит чужую инициативу, но Кэйа, видимо, проявлять ее пока что не собирается, она не уверена, что у него вообще был такой опыт, и ей, в целом, не слишком-то важно. Кэйа мгновенно подается куда-то назад, а потом снова вперед, еще сильнее распахивая не скрытый своей непонятной повязкой глаз, хотя больше, казалось бы, некуда. — Рози... — рвано шепчет он, пока ее рука обхватывает его напряженную плоть, — подожди, подожди-подожди-подожди, прошу, погоди, я... я сейчас... я... Он кончает в ее руку прежде, чем успевает договорить, выгибаясь всем телом и всхлипывая, словно ему больно. Она приподнимает бровь, вытаскивает руку, покрытую липкой спермой, разводит в стороны пальцы, наблюдая за белыми нитями, медленно слизывает их розовым языком. — Вам в ордене вообще дрочить запрещают, что ли? Я понимаю, что умею это делать, но, признаться, так быстро на моей памяти еще никто не кончал. Кэйа издает какой-то полузадушенный стон, его лицо вспыхивает неровными пятнами, и она впервые думает, что совсем не может понять, нравится ей это или нет. Ну, как там, поживем — увидим. Минимум, все это должно быть забавно. Опасным Кэйа сейчас не выглядит точно, хотя и к опасности ей, в общем-то, не привыкать. — А теперь заткнись и поцелуй меня, — шепчет она, прикрыв глаза и наблюдая за его глупым лицом сквозь прорехи в черных ресницах. У Кэйи мягкие губы и красные щеки, и, в сущности, это она целует его, все еще будто не отошедшего от происходящего, снова качая бедрами и потираясь практически всем телом, чувствуя, как нарастает давление внутри живота, пока он сидит и все еще, черт возьми, вообще ничего не делает. Конечно, она может просто запустить руку под юбку и завершить все сама, но так ей совсем уж не нравится. — И в чем дело? — она резко отстраняется от его покрасневших губ, наклоняя голову в сторону. — Что? Кэйа словно снова выныривает откуда-то, резко и болезненно, фокусируя взгляд на ее лице, его зрачок странной формы, на которую она почему-то не обращала внимания раньше, расширен в два раза, и он кажется чем-то почти испуганным. Розарии одновременно хочется его и успокоить, и дать от души по уху, чтобы собрался и перестал валять дурака. На периферии сознания скачет мысль, что форма его зрачка кажется ей почему-то слишком знакомой, словно она видела что-то очень похожее раньше, только никак не может вспомнить, где именно, но она отгоняет ее в сторону. Потом разберемся, пока есть дела и более неотложные. — Я тебя спрашиваю, в чем дело. Ты, значит, не считаешь меня привлекательной? — Ох, Рози... Ну что ты. Как я могу не считать тебя привлекательной? — он пытается улыбнуться широко и развязно, но улыбка снова выходит тревожной и резкой. Это она еще даже не кончила, пребывая в том отвратительно-сладком пограничном напряжении, но его дыхание почему-то даже быстрее, чем ее собственное. Он поднимает руки куда-то к лицу, словно хочет спрятать лицо в ладонях, но так и замирает прямо посередине движения. — И что ты сидишь тогда как придурок? Может, наконец прикоснешься ко мне? — Я... хорошо, — Кэйа сглатывает, снова смотря вроде в ее сторону, но не на нее, прячет лицо в сгибе ее плеча. И черт бы с ним, если так ему легче. Он прикасается. Его пальцы бегают по ее одежде, по открытым участкам кожи, она одобряюще покачивается, выгибаясь навстречу. Она ловит себя на мысли, что давно привыкла к холоду, стала считать его уже каким-то неотъемлемым элементом... всего, но его пальцы ощущаются еще холоднее, чем ее собственное тело. Что с тобой было, Кэйа. За что тебе досталось крио. Кому, как не мне, знать, его не получишь за что-то хорошее. Она прижимает его пальцы сверху своими, остро ощущая неправильность, какую-то извращенность момента, которая ей уже совсем не нравится. Он словно совершенно неосознанно пытается втягивать ее в какой-то собственный ритм, собственные эмоции, сложные и искаженные, тут нет ни опасности, ни жестокости, ни насилия, лишь Кэйа с быстрым дыханием и ледяным телом, прижавшийся к ней и касающийся не так, как обычно прикасаются к девушке, и поэтому она не понимает, как ей реагировать. Она просто опускает его пальцы по собственному животу ниже линии тонких колготок, прогибаясь в спине, к собравшейся между ног влаги, и, потираясь об руку, все-таки смазанно кончает, до боли сжимая его ладонь в тиски между бедер и своей собственной, когда он пытается ее убрать, пережидая последние волны ускользающего удовольствия. Кэйа быстро дышит в ее шею. — Для первого раза было очень плохо... отвратительно. Ты понимаешь? — Для первого? — он вдруг смеется, откидывая голову, ловя ее взгляд, вновь меняясь в эмоциях, словно того Кэйю, который только что был перед ней рядом, резко сдвигает в сторону какой-то другой. — Будут еще? — А ты хочешь? — Я... — он пожимает плечами, — почему бы и нет? Закончить бы все еще тогда. И сделать бы ей еще тогда этот вывод — Кэйа понятия не имеет, чего он действительно хочет. Понятия не имеет, где именно проводить границу между собой и другими людьми. И понятия не имеет, что, да, может просто сказать «не хочу». И черт его знает, почему она сама не заканчивает. Чем-то Кэйа, наверное, все же цепляет. Так это все и продолжается. Лишь чуть позже она наконец понимает, почему он не мог сказать, что не хочет. У него такой тактильный голод, такая сенсорная лихорадка, что Розарии кажется, Кэйа сейчас на самом деле свихнется, если к нему не прикоснутся. Если для самой Розарии секс и все ему предшествующее что-то между желанием расслабиться, одним из наименее проблемных и легальных способов получить удовольствие и доказательством собственной привлекательности, то для Кэйи это про что-то другое. Он очень быстро возбуждается и ярко реагирует, но его удовольствие выглядит... неправильно. Ему словно больно от того, как хорошо. Он словно считает, что не достоин удовольствия, и все равно без него не может. Он пытается быть тихим, но в результате ее саму едва слышно, хотя она, признаться, не могла бы назвать себя тихой. Она наконец подтверждает себе окончательно, Кэйа внутри очень замкнутый и зажатый. Алкоголь помогает ему отпустить себя и одновременно выводит наружу что-то больное и темное, вопрос лишь в количестве и в конкретном контексте. У него часто и непредсказуемо меняется настроение, и сначала ей, расслабленной и флегматичной, это даже нравится, потом начинает сбивать с толку, потом вызывать раздражение. И в то же время с ним, бездна его побери, действительно приятно общаться. Когда Кэйа в хорошем настроении, он практически идеальный собеседник, он умный и харизматичный, его комментарии почти всегда оказываются к месту, а от его шуток Розария неожиданно обнаруживает вдруг себя смеющейся как в детстве с бокалом в руке, замершим где-то возле губ. Он обворожительно улыбается и ловит ее взгляд, подперев лицо согнутой в тонком загорелом запястье рукой, и только в глубине небесно-синего глаза медленно ворочается что-то больное и хрупкое. Даже когда он в плохом настроении, это... красиво, а она умеет ценить красивые вещи. Это, наверное, что-то, на что бы Розарии хотелось смотреть иногда со стороны, откуда-то с самого краю, понимая, что это никогда не затронет ее лично. Понимая, что от нее сейчас вообще ничего не требуется и не потребуется в дальнейшем. Она хочет смотреть иногда с бокалом вина перед сном на фоне алеющего заката, как Кэйа тонет в себе же, но она не собирается его спасать. И не хочет, чтобы от нее этого ждали. Каждому — свое кладбище и свой крематорий, и обратная сторона ее умения хранить секреты это ее же безразличие ко всему тому, что за ними. Это не ее забота — пропалывать чужие могилы. Одновременно она постепенно складывает для себя кусочки мозаики во что-то более-менее ощутимое. Как-то раз Кэйа, изящно держа в своих пальцах пузатый бокал за стеклянную ножку, веселый и расслабленный, совсем беззаботный, упоминает, что в прошлом году хотел бы посидеть так же и встретить такой же прекрасный закат, но этот зануда Чарльз ничего ему не продал, и даже когда мы с... он вдруг резко замолкает, и Розарии кажется, дело даже не в том, что он понял, как дал сейчас почти однозначный намек на свой возраст, он просто вдруг чуть не сказал что-то еще. Его дело и его же причины, сказанного ей пока что достаточно. В другой раз, уже совсем пьяный, он говорит, что его никогда раньше не целовала так девушка, и Розария понимает подтекст — он тоже никогда не целовал девушку раньше. Кэйе не так давно исполнилось восемнадцать. У него то ли был раньше опыт, но только с мужчиной, то ли не было вообще никакого. С Кэйей что-то не так. И в его прошлом есть что-то, о чем он не хочет упоминать. Какой ты на самом деле, Кэйа? Да и хочу ли я это знать вообще? Розария лежит в своей тесной келье и смотрит в потолок, по которому бегают наискось длинные серые тени, и ловит себя на том, что какой уже день (ночь, вечер) занимается этой бессмысленной рефлексией, которая раньше совершенно не была ей характерна. Кэйа опять покусал, что ли. Вообще в ее жизни стало до неприличного много Кэйи. Это со всеми так, что ли, если подпустить его ближе? Он всех незаметно пропитывает собой? Она зачем-то пытается разобраться, что же все-таки чувствует, как-то распутать клубок этих противоречивых, неоднозначных мыслей, в которых очевиден лишь их негативный контекст, пытается понять, что это все же такое или как минимум чего там больше, неприязнь, отвращение, жалость, раздражение, непонимание? И в этот вечер вдруг неожиданно для себя самой находит правильное определение тому, что все это время крутилось где-то на языке, но так и не формулировалось в готовом виде то ли из-за своей простоты, то ли из-за своей же абсурдности. Зависть. Это не презрение, не гнев и не раздражение — она чувствует зависть. Это на самом деле абсурдно, хоть в чем-то завидовать бестолковому, постоянно где-то отсутствующему, переломанному, не имеющему никаких устойчивых представлений о личных границах и собственных желаниях Кэйе. Но она завидует. И за эту абсурдную зависть цепляется уже все остальное, и неприязнь, и раздражение, и отвращение. Все, что есть в ней самой, есть в нем и тоже, только какое-то другое, как-то иначе реализованное, тоньше, сложнее, постоянно ускользающее куда-то, постоянно ожидающее чего-то, постоянно в каком-то бесконечном нервном диалоге, и ее, привыкшей к однозначной прямолинейности, это сбивает и утомляет. Но это все полбеды. В нем одновременно есть что-то, чего никогда не хватало ей самой, что отталкивало ее в других людях и одновременно притягивало, одновременно яд и лекарство, вопрос лишь в конкретном контексте, и саму себя она могла одновременно ненавидеть и за наличие их качеств, и за их отсутствие. Это что-то пограничное, что-то почти болезненное, какая-то рваная бездна с окровавленными краями, что-то хрупкое и пронзительное, и Кэйа настолько естественно слит с этим, живет этим, тонет в этом, когда никто не держит его за руку, что это пугает ее, почти не знакомую с фактическим страхом. Сама она не собирается подавать ему эту руку точно, потому что чувствует, тогда он потащит за собой и ее, не потому что хочет этого, а потому что иначе не сможет. Он будет извиняться, будет бесконечно улыбаться, будет шутить, будет делать все, чтобы, как может, разрядить обстановку и дать понять, как он ценит сам факт, что она рядом, но это не изменит того, что они будут медленно, под веселые истории и звон бокалов, но лишь все глубже погружаться на дно. А ей, может, бывает и интересно, что там, на дне, но тонуть с ним вместе она точно не хочет. И лучше бы тебе самому разобраться со своим одиночеством, Кэйа. — Мне холодно, Рози. Кэйа в домашнем, его волосы растрепаны, он выглядит таким мягким и изящным, и Розария снова чувствует это. Зависть. Что она может дать ему. Ей и самой холодно. Просто она привыкла. Или, может, ей с самого начала было легче. Что-то в Кэйе от крио-стихии. Что-то — просто от Кэйи. Снова везде Кэйа, Кэйа, Кэйа, Кэйа. Как же бесит. Она не боится злобы, она привыкла к холодности, ее не волнует неопытность и не смущает почти ничего, она спокойно относится к грубости и нежности, к инициативе и застенчивости. Что Розарии действительно страшно не нравится, так это когда перетягивают одеяло на себя. Здесь не помогает ни прямой разговор, ни угрозы, ни провокации. И даже этой его нечувствительности ко всем ее сигналам и личным желаниям она почему-то завидует тоже. Кэйа то ли делает вид, что ничего не понимает, то ли действительно ничего не понимает, а потом опять начинает перетягивать внимание на себя, на собственные реакции и потребности, и она сама не понимает, делает он это совершенно сознательно или опять не отдавая себе отчета, просто действительно едва ли осознавая, чего он сам хочет и чего хочет от него Розария, но это не меняет саму суть, и едва ли есть что-то, что способно ее сильнее и искреннее раздражать. И еще... Почти у каждого есть какое-нибудь двойное, тройное дно, вопрос снова лишь в глубине. У Кэйи за всеми его слоями и противоречивыми лицами дна словно нет вообще. Слои и образы сменяют друг друга, так и не желая складываться во что-то одно, и Розария до сих пор не понимает хотя бы не где настоящий Кэйа, хотя бы какой из них чуть более настоящий, чем остальные. Да, кажется, Кэйа и сам тоже это едва понимает. Каково быть тобой, Кэйа? Как это изнутри? Как же в тебе когда-то это все намешалось. Эти слои для нее напоминают в целом какую-то зебру, приятные и интересные, чем-то откликающиеся внутри сменяются на... проще сказать, неприятные. И каждый слой в чем-то наследует предыдущий, а в чем-то наоборот совершенно ему противоречит. За болтливым, шумным, общительным и поверхностным рыцарем, который сойдет в качестве случайного собутыльника, но довольно быстро ее утомляет, и, будь в этом весь Кэйа, не удостоился бы от нее и лишнего взгляда за порогом таверны, скрывается интересный, внимательный и очень умный собеседник, один из самых умных и интересных, возможно, что она когда-то встречала. За ним — эгоистичный подросток, пытающийся тебя зацепить, все время стремящийся что-то доказать и другим, и себе самому, с фальшивыми фразами, с кривой ухмылкой, такой же умный, но использующий свой ум уже совсем иначе, капризный и саркастичный, с претензиями и желаниями, которые, кажется, снова сам едва в полной мере осознает, если не их направленность, то как минимум их конкретную природу. Он любит риск, но страшно не любит проигрывать. Он старается думать, что с ним никогда ничего не случится. Тут толком нечего разворачивать, он ее бесит, как все подобные люди. Будь в этом весь Кэйа, она бы ни на секунду не ощутила раскаяние, прижимая его к полу копьем. За ним снова кто-то гораздо моложе, но уже скорее ребенок, бесконечно одинокий, напуганный, всеми покинутый, отчаянно стремящейся к хоть какому-то теплу, к чему угодно, что хоть немного согреет — и к нему Розария, никогда не представляющая себя матерью даже в формате отвлеченных фантазий, неожиданно ощущает что-то сродни материнскому. Только не ей его греть. Еще с предыдущего слоя разговор начинает идти о боли, но если подросток-Кэйа обвиняет в своей боли неправильный мир, мир плохой, это в нем все не так, потому он и злится, потому он на него так и обижен, поэтому мир заслужил, то ребенок обвиняет лишь себя самого. Он плохой и неправильный. Он сам заслужил. Он готов стать лучше, он готов стать другим, он готов измениться, готов на что угодно, только, пожалуйста, обнимите хоть на секунду, подарите хоть немного тепла, скажите, что все хорошо, даже (особенно) если это не так. Это как погружение под толщу воды, и чем глубже, тем в ней темнее, тем сложнее все перемешано в одну сплошную агонию, тем сложнее разобрать конкретные краски. Ребенок считает, что сам виноват, но хочет стать лучше, хочет, чтобы его полюбили, отчаянно жаждет тепла и спасения. Кто-то за ним, еще глубже, уже без конкретного возраста, тоже считает в чем-то себя виноватым, но хочет лишь боли за это. Ждет лишь наказания. У него никогда не высыхающие слезы и рваная рана в груди. Ребенок-Кэйа боится до ужаса всей этой боли, подросток ударит в ответ, умному и дальновидному Кэйе всегда найдется что сказать по этому поводу, один лишь вопрос, сколько в этом будет правды, а сколько тщательно сконструированной лжи, для рыцаря Кэйи вообще не существует никакой боли и никаких лишних проблем, лишь искрящееся в лампах таверны вино и хоровод свежих историй. И все это Кэйа. Пятый слой вызывает у Розарии какие-то отблески почти экзистенциальной неприязни, что-то сродни инстинктивному древнему страху, да и он не последний. Просто дальше она уже думать не хочет. При том, что Розария сама по себе абсолютно не эмоциональна, как внешне, так и, в общем-то, внутренне, она очень часто опирается в своих выводах и решениях на что-то, близкое скорее эмоциям и внутренней приязни или неприязни, чем, собственно, логике и здравому смыслу. Так она подходит к работе, к общению, к выбору того, что можно назвать жизненным путем — хотя для нее это скорее прогулка, потому что у пути подразумевается если не конечная точка, куда он ведет, то хотя бы его направление, она же об этом особо не думает, просто делая то, что хочется в данный момент, то, к чему ее тянет. В общем, во многом действительно важном она по итогу опирается на какой-то внутренний отклик, а не на соображения рациональности, и это, признаться, редко подводит, особенно в том, чтобы отделить людей, которые сойдут, от тех, которые ей не нужны (почти все). И именно эта контрастность, «полосатость» впечатлений от разного Кэйи помогает ей в конечном итоге лучше определить слои и нащупать точнее границы, где одно переходит в другое. И — интимная связь так или иначе подразумевает открытость, и в эти моменты грани Кэйи читаются легче, поэтому, возможно, она продолжает. Потому что ей все еще чем-то интересно изучить этого Кэйю. Веселый рыцарь Кэйа молод, беззаботен и не знает проблем, с ним легко общаться, он уверен в себе, но не самоуверен, он всегда пьян и раскован, он простой и безопасный. Он засыпает ее комплиментами и двусмысленными, но не обидными фразами, он болтает без умолку обо всем сразу и ни о чем в частности, и только потом куда-то всегда исчезает. Собеседник Кэйа снова больше говорит, чем делает, но слушать его можно бесконечно. Он подмечает самые мелкие изменения в ней, в других людях, в происходящем, и она, прислушиваясь к этому, постепенно будто тоже в чем-то понимает лучше если не весь этот мир, то как минимум саму себя. Подросток Кэйа внешне тоже раскован, но внутри напряжен каждую секунду, у него тоже двусмысленные фразы, но звучащие совсем иначе, так, когда человек хорошо понимает, это должно быть обидным, это должно зацепить, это должно сделать больно. Он хочет увидеть мир в огне. Ребенок отчаянно хочет, чтобы о нем позаботились, чтобы только не делали больно. Он страшно напуган. Кэйа без имени... он наверное, самый открытый, уязвимый настолько, что в качестве ассоциаций в голову приходит лишь открытая рана. Или человек со снятой кожей. Он появляется редко, но, если появляется, может взять Кэйю под свой контроль полностью, ломая всю рациональность, которая еще остается в предыдущих слоях, и она не сразу это понимает. Так все и случается. *** Она не знает, что с ним в этот день происходит и с чем это связано, и знать, если честно, не хочет. Он вцепляется в ее плечо, пытаясь что-то сказать, срываясь на хриплый крик, захлебываясь воздухом и слезами, трясется всем телом, хватает ее руки отчаянным движением, поднимает их к своей шее, откидывает голову назад, на шее в бешеном темпе пульсирует голубая жилка, он сжимает ее руки своими трясущимися пальцами поверх, пытается поймать ее взгляд и найти в нем что-то, что должно или спасти его, или разрушить — или все это сразу. Она убивала людей, убивала давно, убивала по-разному, быстро и медленно, но никогда еще не видела во взгляде сразу столько отчаяния. - Рози, Рози, Розии-и, прошу, пожалуйста, пожалуйста... я хочу, я... мне нужно... я не... больше... Она сжимает пальцы на смуглой шее. Кэйа трется бедрами об ее тело рваными отчаянными движениями, безо всякого ритма, упираясь напряженным членом в обтянутое колготами бедро. Он кончает без прикосновений к себе, почти потеряв сознание от недостатка кислорода, лицо абсолютно красное, он хрипит, захлебываясь воздухом и слезами, падает на ее плечо, бесконечно шепчет какое-то имя, которое она, кажется, тоже где-то слышала раньше, но где точно, сейчас уже и не вспомнит, пока все его тело трясется в длинных конвульсивных спазмах. Руки все еще сжимаются поверх ее собственных, механически царапают кожу короткими ногтями. Розария выдыхает и медленно разжимает пальцы, и Кэйа снова заваливается вперед, почти теряя сознание, его член снова дергается, пачкая ногу Розарии каплями спермы. Она почему-то вспоминает, как однажды ее изнасиловали. Нет, в целом, если смотреть широко, это было едва ли однажды, но в самом классическом смысле этого слова, когда она, пребывая полностью в здравом уме, не хотела, а ее взяли насильно, — однажды. Долго они не прожили, да и она почему-то долго не вспоминала, она все пыталась понять, когда должно стать отвратительно, но так и не стало. Была какая-то фоновая неприязнь, почти не мешающая жить дальше, и вместо того, чтобы вылиться однажды в катарсис, просто так и затихла, и сейчас эти воспоминания не вызывали у нее уже вообще никаких эмоций. Подавлять она ничего не пыталась, просто ее и правда, видимо, это никак глубоко не затронуло. И, если не считать отсутствующего согласия, у нее давно уже был и куда более грубый секс. Возможно, она в принципе не способна испытывать такого рода отвращение, посчитала она тогда. Возможно, у нее слишком широкие границы. Лицо напротив мокрое от пота и слез, волосы спутаны, губы дрожат, снова что-то механически повторяя, на тонкой шее медленно проявляются красные отпечатки, до этого почти не видимые за такими же красными пятнами, доходящими от лица почти до смуглых ключиц. Возможно, у нее просто слишком широкие границы. Так она считала, наверное, до сегодняшнего дня. До Кэйи. Даже пульсирующая внизу живота обычно приятная тяжесть кажется теперь чем-то противным. — Это последний раз, когда я прикасалась к тебе. Не знаю, что с тобой не так, и знать не хочу, вот только мне такого не надо. Сам разбирайся со своими проблемами. Ей нужно было так сказать еще тогда. Она сама уже не понимает, почему не сказала. Кэйа лежит, свернувшись в клубок, обхватив колени руками, словно снова в отчаянной бесполезной попытке согреть сам себя, не прекращая дрожать. Лица не видно, шея покрыта красными пятнами. Она вслепую сует ему в руки стакан. — Виски. Без льда, если нужен — сам наморозишь. Выпьешь и ложись спать... мне пора. Не ей его греть. Она не оборачивается, закрывая дверь. *** Кэйа приходит дней через восемь, она ожидала чуть больше. Впрочем, так ей и самой будет легче. Она точно никому ничего не обещала, но почему-то чувствует себя виноватой. — Присаживайся, — она улыбается краешком рта, приподнимая бокал. Кэйа садится рядом, переводит взгляд на нее, по лицу опять ничего не поймешь, но Розария чувствует, как зажаты его движения, практически собственной кожей, ей даже смотреть для этого на Кэйю не нужно. Он молчит какое-то время, потом все-таки говорит. — Я бы хотел попросить... не вспоминать об этом. Хорошо? Рози? — Вспоминать о чем? Не припомню ничего такого, о чем стоило бы вспоминать. Он тепло и беспомощно улыбается в ответ.