Характеристика

…Я не помню, сколько ей было. Может 14, может 16. Она точно была старше меня и казалась опытной. Конечно, за столько-то лет пребывания здесь. Мы сидели на полу в какой-то подсобке. Я, маленький испуганный мальчик, вжимался спиной в холодную стену, а она, вся горячая, вжималась телом в меня. Я закрывал глаза, содрогаясь от новых ощущений. Я не знал, о чем думать. Не знал, как себя вести. Не знал, откуда взялась белая вязкая жидкость у нее на лице. Я почти не помню, как это было. Может, мне понравилось, может, нет (см. самообман). Она говорила: – Ну, раздевайся. Тебе любой позавидует. И я хотел, чтобы завидовали. Она говорила: – Расслабься, я все сделаю сама. Она обещала сделать меня взрослым, и я ей поверил. Это был первый раз, когда мы занимались сексом. Ну как, скорее меня занимали. Я спрашивал: – Теперь мы встречаемся? Она смеялась в ответ, называя меня глупым мальчиком. Ее звали Рен. А может Рей. Я не помню. Помню, как после этого познакомился с парнем, поступившим к нам за изнасилование младшей сестры. Через пару месяцев ему исполнилось 18, после чего его перевели. Танидзаки ненадолго стал моим учителем. Благодаря ему последующие 6 лет воспитательной колонии не прошли так серо, как могли бы пройти. В 12 я был умным ребенком. Я много читал. Я знал «нихон сюва», но не знал общепринятый жест, намекающий на секс (см. подрагивающий средний палец; см. проникновение указательного пальца; см. латинская V двумя пальцами). Я знал про виды размножения растений: мужской орган – тычинка, женский – пестик. Но мама говорила, что детей делают на заводе. И я ей верил. Я был глупым ребенком. Олицетворение наивности. Сырой материал, из которого слепили нравственного инвалида (см. калека). Наглядное пособие к книге «Топ-10 психических расстройств». Маленький мальчик стал невинной жертвой обстоятельств. Но теперь это не имеет никакого значения. Сейчас я абсолютно здоровый человек. Я нормальный (см. в здравом уме). Я живу в центре города в хорошей квартире и работаю психотерапевтом в элитной клинике. У меня есть высшее образование, маленький пудель и привычка бегать по утрам. По субботам я посещаю шахматный клуб, а в воскресенье навещаю пожилых родителей. Я плачу налоги, слежу за собой и являюсь добропорядочным гражданином. По крайней мере, так написано в моем личном деле. Раньше оно дополнялось историей болезни, но теперь я научился хранить секреты (см. незаконное проникновение в помещение; см. кража со взломом). Посудите сами: если хочешь жить по своим правилам, открытой книгой быть нельзя. Но и нельзя быть слишком недоступным (см. запретный плод; см. 18+), иначе привлечешь лишнее внимание. «Я та книга, знакомство с которой прекращается с первой страницы. Она кажется настолько банальной и предсказуемой, что ей не дают шанс и отправляют на полку. Для каких-то авторов это трагедия. В моем же случае это – писательская ловушка. У Умберто Эко есть роман «Имя Розы». Эта книга – игра с читателем. Большая их часть отсеивается после первой сотни страниц, и в этом авторская задумка. Ты не пройдешь, если ищешь простое чтиво. Я так же не пропускаю недостойных. Я знаю, что дилетанты не поймут меня. В меру эрудированные заинтригуются, но уйдут на половине. История моей жизни не для всех. Только избранные смогут узнать настоящего меня. Может быть, вы станете этим избранным человеком». По крайней мере, так было написано в моем личном деле до того, как я его подменил. Территорию колонии составляли бесконечные однотипные здания с потрескавшейся штукатуркой и решетками на окнах. Из интересного были только библиотека, дзиндзя и некоторые потайные места «для уединения»: туалеты, темные коридоры на верхних этажах, процедурные комнаты и пустующие учебные кабинеты. Если ты был в хороших отношениях с охраной, заниматься можно было чем угодно и где угодно. Мы носили Горо-сан алкоголь, украденный из личного бара старшего надзирателя, а он не замечал, как посреди ночи группа укуренных подростков пробиралась в дальний комплекс, чтобы найти новую дозу, оставленную молодым врачом. Благодаря старшим я пристрастился к курению, но быстро понял, что обычные сигареты приносят большее удовлетворение, чем трава, – как минимум, их было проще достать. В 13 меня интересовали «Месть в Годзиингахаре», «Скандал в Богемии» и секс в сломанной кабинке. Незапертая дверь была риском, а риск вставлял получше любого косяка. В 14 мне нравилось ходить в храм. Там была Юко Каори – пятнадцатилетняя дочь настоятеля Каори. Помню, от нее исходил какой-то бальзамический запах с дымно-древесными оттенками. Помню, она носила белое платье, похожее на кимоно, и всегда распускала волосы. Храм закрывался в 8 вечера, за 40 минут до отбоя, и пока все ужинали, небольшое здание около получаса было в нашем распоряжении. Благодаря ей я понял, что секс в одежде возбуждает меня намного больше, чем без. С ней же я приобрел две привычки: держать партнершу за волосы в позах сзади и читать придуманную мной молитву на отсрочку оргазма, когда мысли об испражнениях и мертвых животных не помогали. Выбирать новую девушку обычно не составляло труда. В годы расцвета моей юности была волна детской преступности. Из-за нехватки мест нас постоянно переводили из корпуса в корпус. Новые поставки были к нам, новыми поставками были мы. Мы были скованы законом, но в то же время были свободнее других подростков. За нами был надзор, но он давал больше возможностей испытать себя и скорее стать взрослыми. Свобода возбуждала желание, а оно давало ощущение жизни. Я уверен, что понял это еще в той подсобке. Я хотел оставаться вечно свободным. Но стремление породило обратное явление, и я стал заложником своих страстей (см. «Да, такова была моя участь с самого детства»). Чем больше я пробовал, тем большего мне хотелось. Сейчас ситуация только усугубилась. Мне немногим за двадцать, и я испытываю ноль удовольствия от жизни. Я знаю, что у меня нет планов на будущее. Я знаю, что если умру, мир ничего не потеряет, ведь все, что я делаю, – пользуюсь его благами и пытаюсь себя развлечь, не давая ничего взамен. Все мои поступки – отголосок отчаяния от невозможности испытать настоящие чувства. Лучше бы я оставался глупым ребенком. Я почти не помнил свой первый раз, но ощущения постоянно всплывали в памяти. Я пытался их повторить, но всё казалось не тем. Недостаточно ярко. Слишком осознанно. Я ненавидел Рен, я был благодарен Рей (см. от перемены мест слагаемых сумма не меняется), ведь за ней последовали Эйко, Нобуко, Юко Каори, депрессия, ПТСР и зависимость. Но мне было хорошо. Это было болезненное влечение. В моменты воздержания я становился агрессивным. К 15 годам я не мог ничем заменить кайф от секса. К 16 я перестал чувствовать радость. Нужно было больше эндорфинов, иначе жизнь теряла смысл. Моя первая попытка суицида закончилась переводом в корпус для сложных пациентов. Там было больше врачей. Там же я познакомился с молодым психотерапевтом, которая по итогу написала мне хорошую характеристику. Ее звали Акико Йосано. Сейчас мы вместе работаем в элитной клинике – разводим богатых пациентов со странными сексуальными наклонностями. Тогда я даже не мог подумать, что из нас выйдет такой дуэт. Я не хотел с ней никакой связи. Я не мог ее использовать как других. Меня притягивал ее возраст, но что-то таинственное пугало и останавливало. – Не обманывай меня. Я тебя вижу насквозь. Она могла быть спокойной и в один миг превратиться в комок агрессии из-за незначительной проблемы. Это привлекало. В ней читалась инфантильность, и в то же время она была умной и уверенной в себе. – Твои проблемы не решатся, если будешь закрывать на них глаза. Ей казалось, что она понимает мои чувства. Мою ненависть к миру, растущую с каждым годом, и параллельно идущее безразличие ко всему. Противоречивость. Подсознание связало ее с образом матери, которую у меня несправедливо отобрали (см. «Что ни делается, все к лучшему») . Моя мать была мошенницей, но никогда не хотела, чтобы я следовал ее примеру. Я тоже не хотел, но жизнь в окружении малолетних преступников меня развратила. Я не должен был здесь оказаться, но сейчас я здесь, а значит, такова была моя судьба. Рен бы сказала, что судьбы не существует. Рей бы закатила глаза и продолжила растление малолетнего меня. В 17 обо мне ходила дурная слава: я искусно подделывал подписи на рецептах, манипулировал персоналом и мог склонить практически любую девушку к сексу. Новенькие моментально обо мне узнавали и сами приходили «за помощью». Тогда я понял, что такое закон спроса и предложения. – А твои родители? – она лежала подо мной и, еле глотая воздух, зачем-то интересовалась моей жизнью. Бессмыслица и абсурд. Это была студентка 3 курса меда, проходившая у нас практику. Ее звали Хитоми Мацуда. В тот день она заменяла закрепленную за мной Акико. Днем ранее была Рин. Неделю назад Михо. Врачам-однодневкам я всегда предлагал сделку: каждый из нас забывает про обязанности и получает от встречи удовольствие (см. природное обаяние). Я выглядел старше своих лет. Я был любимцем практиканток. Они жаловались на стариков-преподавателей, а я их утешал, чтобы отвлечься и оттянуть приближающийся оргазм. Они носили мне книги, сигареты и презервативы. Я перестал запоминать их имена. Я спрашивал у Йосано-сан: – Кто я? Гений сострадания или обычная шлюха? На тот момент она все еще единственная вызывала у меня уважение. Примерная студентка, действительно помогающая уживаться с невыносимым собой. Ей хотелось доверять. Может, она все-таки меня понимала. Она спрашивала: – За что ты готов умереть? Я отвечал, что готов умереть без причины. Она думала, что я лгу. Я говорил: – Только избранные смогут узнать настоящего меня. Может быть, вы станете этим избранным человеком. Я говорил, что не люблю физическую боль, неприятные вкусы и запахи. Она смотрела на мои руки и с улыбкой закатывала глаза. Я смеялся. С ней мне было спокойно. Без нее мне хотелось затащить кого-нибудь за угол и поиметь, а затем прекратить свое существование. Однажды в комнате вахтерши я нашел пачку перкодана, начатую пластинку премарина и бутылек с неизвестной жидкостью. Кислый запах вызвал моментальную тошноту, поэтому пришлось ограничиться таблетками. С собой у меня был аспирин, собранный «для особого случая» с посещений медпункта, и сладковатый белый порошок «не-помню-чего». Уже как месяц был перерыв в студенческой практике. Из-за аттестации молодые медики не приходили, а местным не было до нас дела. Кабинет Йосано пустовал, и я решил, что знакомое место будет наиболее подходящим для эксперимента. Безотчетные позывы к поиску развлечений все чаще отключали мозг. Мне было скучно. Шестью месяцами ранее я стал резать себе руки, чтобы кататься на скорой в травмпункт. Там была симпатичная медсестра, благодаря которой я понял, что мне нравится бондаж. В конце она всегда накладывала мне спиральные повязки, и бинты стали неотъемлемой частью меня. Из-за нее в узких кругах я получил прозвище «мастер кинбакуши». Я был готов любыми способами калечить себя, лишь бы скрасить кошмарную обыденность. Месяцем позже шестнадцатилетняя Аясе вскрылась из-за меня в душе. Ей казалось, что так она завоюет мою любовь, – приблизится к моему мироощущению. Бессмыслица и абсурд. Она спрашивала: – Умирать больно? Она ждала ответа «жить больнее», видя во мне кого-то вроде эксперта (см. Спаситель). Я молча смотрел на нее, испытывая слабое отвращение. У нее не было права нас сравнивать (см. "we are not the same"), ведь мои попытки объяснялись профессиональным интересом, а ее – человеческой слабостью. Сейчас я понимаю, что разницы в причинах нет, ведь в конце концов любой будет покойником. Но тогда это было важно. Уже через пару минут она, истекая кровью, насаживалась на меня, сидящего на плитке, и пристально смотрела в мои глаза в поисках сочувствия. Я думал о том, что на мне практически труп. Мертвая девушка. Необычно. Весело. Я смеялся. Но чужая смерть не казалась привлекательной (см. доведение до самоубийства). Я кончил и поспешил удалиться, чтобы не наблюдать итог ее представления. Забрасывая в рот найденные таблетки, я был уверен, что умру. По крайней мере, мне следовало умереть, ведь я плохой человек. Рен бы посмеялась надо мной. Рей бы сказала: – Ты слишком нежный. Я бы спрашивал ее: – Это и есть Чигай Бардо? Она бы в ответ назвала меня глупым мальчиком, который не достоин такой легкой смерти. Нравственным инвалидом (см. калека). Наглядным пособием к книге «Топ-10 психических расстройств». Приближались мои 18 лет. Когда я пришел в себя, помню, в голове крутилось «любимый» и «не отдавай жизнь». Помню лицо Акико в слезах и странное ощущение от осознания того, что меня в ней пугало. Это было отношение ко мне. «Любимый»? Меня не могли любить. Меня было не за что любить, в моем-то положении. – Ты уверена, что хочешь помочь мне? Я бы никогда не ответил взаимностью. Вступать с кем-то в отношения значило бы ограничивать свою свободу действий. А куда еще больше ограничений? – Ты слышал когда-нибудь про сатириазис? *** Я был плохим человеком. Я еле держался, чтобы не опустить благоразумного человека до своего уровня. Того самого человека, что сейчас лежит со мной в одной постели и просит подменить ее на завтрашней смене. Она перечисляет новых клиентов: Аоки Сакамото, Ито Минами, Чуя Накахара, и я уже придумываю, как буду объяснять ее отсутствие. Она давно знает меня как пациента. Благодаря ей я, «красивый двадцатидвухлетний» бесчувственный эгоист с облаком в штанах, работаю психотерапевтом в элитной клинике. Мы снимаем квартиру на окраине города, а оставшиеся деньги тратим на развлечения. Я не закончил университет. Я не бегаю по утрам и не навещаю пожилых родителей. Я не знаю отца, а моя мать за решеткой. Возможно, она уже мертва. Я не плачу налоги, ведь по настоящим документам меня больше нет. По субботам я должен посещать сеансы терапии для секс-зависимых, но вместо этого провожу сеансы своим клиентам. Или борюсь с ломкой проверенными методами. Или играю в шахматы с рандомными людьми в интернете, – почти так написано в существующем личном деле. Она знает обо мне все, но привязанность берет над ней верх. Я больше не борюсь с собой. Для меня наши отношения – просто взаимовыгодное партнерство.