Госпожа столицы

       Откинув голову назад, на угловую спинку блестящего кожаного дивана, едва взмокшим затылком прилипает к поверхности и с вымученным скрипом мебели протягивает полустон сама. Внутри — под щетинистыми, царапающими рёбрами — новая волна смывает её худую спину к дивану, прижимая, завязывая самый прочный узел колкими мурашками. Ладони в трепетном поиске растягивания удовольствия ласкают липкую поверхность, с бьющим в виски перезвоном отдаваясь в вакуум. Казалось, она снова выпрямляет ноги, точно струны, тонкие и напряжённые, прямо навстречу человеку, сидящему напротив, но для того всё приобретает характер иной.       Он прижимает израненные, ноющие стопы к собственному торсу, переминает, точно ватную игрушку, довольствуясь сухо срывающимися звукам с нежных губ. Для него она не тянулась, не желала видеть его каждый раз здесь, предпочитая в тысячный раз затянуть самый жгучий, стоящий несколько сотен тысяч йен табак в дрожащие лёгкие. Она всего лишь использовала возможность получить мимолетное удовольствие за счёт другого, а наивный паренёк, жалкий мальчишка рвался и был готов вот-вот отдать поводок от застегнутого на шее ремня.        — Выше, Иори, — не терпящий времени голос доносится до поалевших кончиков ушей, заставляя пальцы дражаще метнуться к синим лодыжкам от бесконечной носки неудобной обуви. В его глубоких глазах отражаются синяки и кровоподтеки на аристократичных, любовно сложенных творцом бледных ногах. И у Иори вновь рождается зависимость, как отражение кроткого имени.       Он не позволяет себе двинуться дальше острых лодыжек, массируя тонкую кожу и чувствуя, как смазанно дышит сам, как похабно напрягается тело от невесомо трогающего его голоса девушки. Та строго командует вновь, почти что шлепком ладони отгоняя молящего, и полностью расслабляется на мягком диване, заелозив на одном месте — к замеревшим губам ластится сигара, позволяя выдохнуть с едким дымом остатки рабочего дня.        — Я видел фотографии, которые сделал Мичи, — юношеские руки до сих пор греет недавний массаж, маслом несбыточного наслаждения растекаясь под кожей. Голос тихий, но твёрдый, как звучащий в глуши леса водопад: — Ты постаралась на славу. Никто не станет выше тебя, даже Та́ро и Ка́йо, вместе взятые.        Она лишь игнорирует его, втянувшись несколько глубже, чем обычно — неужели простые фотографии смогут помочь ей остаться живой в длившейся несколько лет войне между родственниками? Сделать шаг к благоприятному будущему, возможно. Иори ловит безразличный взгляд, сдавшись, опуская глаза, но тонкие губы раскрываются вновь:        — Что будешь делать дальше? Твой менеджер звонил мне недавно из-за того, что не мог связаться с тобой.        — Не менеджер тебе звонил, а стажёр, — она скользит голыми стопами по липкой поверхности мебели и перекрещивает ноги, не постаравшись увеличить расстояние между пальцами и лицом собеседника.       Ей было всё равно, Иори — не тот человек, у которого вместо глаз звезды восхищения и безмерного уважения, а изо рта лилась самая что ни на есть река обожания. Иори её собственное расчетливое отражение, понявшее место в иерархии семьи лишь два года назад. Однако если одну мало интересовала цель возвыситься, скорее, выжить в гнилом круговороте ранее любимых людей, то другого полностью поглощали эгоистичные желания. Она знала о его мыслях и припрятанном ноже в любвеобильном взгляде и, несмотря на это, позволила приблизиться, выжидая изменения решения о предательстве. Времени, когда брат, возжелавший убить её два года назад, встанет на колени, склонит голову и, не сопротивляясь, даст войти нескольким пулям в тело. Картина отчаянных глаз шелковой лентой пустила довольные мурашки по позвоночнику, щекоча кукольное лицо загадочной полуулыбкой. Его тёмные глаза идентичны её — насколько же красиво будет убивать близнеца, как вторую версию себя?       — Стажёр... — пробуя на вкус слово, девушка слегка поджимает припухлые губы. Вдалеке суетился персонал клуба, и, кажется, время аренды этого столика подходило к концу, однако спешить уходить даже мысли не возникало. — Она такая неряшливая и беспамятная. Работает уже третью съёмку, но до сих пор не соображает.       — Уволишь? — поддельный интерес слишком открыто прозвучал для той. Наконец, опустив медленно приобретающий иронию взгляд на Иори, не смогла сдержать так грубо сорвавшуюся с уст усмешку. Прикрыла глаза и, отвернувшись в другую сторону к потолку, вовсе залилась хрипловато звонким смехом. Не ответила. И юноша также не стал продолжать диалог, чувствуя затянувшуюся петлю слов где-то на уровне глотки.        Табак в сочетании с уже выветрившейся каплей алкоголя, точно туман, разделял каждую мысль, каждый час прошедшего дня на отдельные сектора, только не старался направить её в какой-то один из них. В помещении есть ещё четыре зоны: второй этаж как-никак был исключительно для людей, отваливших сумму круглее, чем те, пересчитывающие оставшуюся наличку и с жалким взглядом отдающие купюры помощникам администратора. К двум диванчикам напротив уже подошли одетые в форму клуба парни, кажется, напомнив о времени. Шлюшки, поправив яркий макияж, подтянули свисающий с груди топ и поспешили ретироваться вслед за несколькими мало знакомыми лицами. Для них не существовало их настоящего, никому и никогда не было дела до чего-то глубокого, не поверхностного, показывающегося всем.        Она устало обронила вздох, прикрывая веки — даже если Иори казалось, что здесь за ними никто не следил, не видел его бегающие глаза и не ощущал ускоренный ритм сердца, то люди были. Прожигали сгорбленный силуэт из-за стены, за шторкой или в костюме официанта, потому что она не хотела поддаваться риску.        Её любимая фраза: «хочешь спрятать — поставь на самое видное место». И работал такой принцип в жизни уже несколько лет.       Семья оставалась подобием «семьи» до наступления её подросткового возраста, по крайней мере, она не ожидала в свой день рождения увидеть на лестнице дома раздробленный силуэт одного из младших братьев в качестве подарка для всех, абсолютно всех, как высказался старший Таро, стоило оказаться в общем зале через пару десятков минут. Чёрное полотно из бордовой крови, едва коснувшееся новеньких туфель, вывернутые конечности и пустые глаза, словно наждачкой натертые жемчужины. Её лицо тоже стерлось, как воспоминание о похоронах. Маленький Кеичи смотрел в глаза каждый раз, появись на виду лестница вниз. Смотрел и озадаченно спрашивал, почему его сестрёнка не спускалась и не желала обняться как раньше. Почему же братец Таро оттолкнул пухлые ручки на крыше дома и даже не дрогнул, услышав хруст детских костей?       Два родных брата — близнец Иори и старший Эиджи — первый сидел прямо перед ней, точно заскучавший пёс, а второй перестал обращать на неё внимание после того случая, полностью отдавшись в развязанную одним из единокровных братьев, Таро, войну за главенство в семье при живом отце. Изначально она хотела не думать и просто убежать. Стать другой. Далеко-далеко, наплевав на оставленную в бесконечной ловушке мать и остальных, как-то греющих сердце, до тех пор, пока из раза в раз сёстры не находили ту в других кварталах и не глумились над ней.        — Зачем ты это делаешь, Кайо?! — кричала, сжимала кулаки, пока ногти не выдавливали сине-фиолетовые полумесяцы на мягкой коже ладоней, и всё ещё таила надежду, что за власть сражаться они не будут. Волосы — птичье гнездо и мелкие ранки от когтей на лице и руках. Пожелтевшие синяки. Она просто терпела. — Я отказалась от участия, делайте, что хотите! Не впутывайте меня!        — Ты реально дура или прикидываешься? — тягучая тишина, в которой сестра с ядовитым высокомерием оглядела сидящую на коленях младшую, прервалась брезгливостью по отношению к ней в голосе. — Открою тебе маленькую тайну: кровь Ватанабэ отличается от каждого проходящего мимо мешка внутренностей. Запомни.        Её вскинутый палец, почти ткнувший в переносицу, блеснувшие точно золотыми нитками каштановые волосы в белом свете ламп небольшого магазинчика, не подходящего стати молодой девицы, и несколько кружащих рядом сестёр, отнюдь не таких прелестных, как она, вынудили тяжело смотреть вслед. Голова кружилась, ноги дрожали. Свинцовые веки, закрывшись, позволяют тонким нитям слёз очертить впалое от усталости лицо — будто замороженные губы едва приоткрываются, нервно жмутся друг к другу; она всхлипывает, так жалко, так по-детски. Хриплые рыдания от накрывающей истерики смешиваются с рычанием автомобилей, разговорами людей на широкой улице и протяжным, издевательским мяуканьем бродячих кошек.       Тринадцатое сентября совпало с пятницей, знаменуя невезучий день, и именно тогда, казалось бы, вопреки судьбе она встретила самого необходимого человека. Самого разрушительного и уничтожающего остатки её детской души, надеявшейся на лучшее. «Хочешь спрятать — поставь на самое видное место», — всё, что он проговорил после непродолжительной тишины, отпечатывая хитрый оскал в девичьей голове. Дорогой менеджер сделал её моделью, восходящей звездой, которую узнавали даже в богатых районах Токио. Высококлассная охрана и пачки денег.        За три года кукольное лицо осветило каждый мажорный уголок и познакомило родственников с одним из самых проблемных противников в борьбе за власть. Попытки убить её выливались в столкновение с десятками людей охраны — по законам мафиозного клана сражения должны были проходить один на один до того, пока не останется живой победитель и мертвый проигравший — но отказавшаяся от наследия нарушала их, распаляя ярость в груди единокровных братьев и сестёр. Двух человек пришлось убить вручную.        — Извините, — подошедший администратор по бейджику на левой стороне груди закашлялся от сигаретного дыма прямо в лицо. Она на мгновенье ошарашенно раскрыла глаза, понимая, насколько глубоко погрузилась в воспоминания, будто за спиной человека мелькнули пустые глаза убитой из охотничьего ружья сестры. — Бронь Вашего места заканчивается, — заслезившийся взор и снова мастерски натянутая, добродушная улыбка.        — Я хочу продлить, — незамедлительно срывается с горьких губ, однако молодой человек не преклонился.        — К сожалению, с часа до семи утра забронировано всё помещение клуба, — к удивлению, не натянутое разочарование, прозвучавшее в тоне администратора, вынудило Иори любопытно посмотреть на сестру, качнувшую головой.        — Ладно, — она поднимается быстро, цепляет пальцами босоножки и кладёт в ровно подставленные руки брата, позволяя предельно аккуратно застегнуть несколько ремешков. Выпрямляется, выглаживает складки строгой юбки-шорт и накидывает на плечо небольшую сумочку. Во взгляде незнакомца смиренная благодарность за легко принятый отказ: он кланяется с милейшей, подобающей персоналу улыбкой и провожает глазами пару, отмечая про себя скудность заказа.        — А почему ты не берёшь трубки от... стажёра? — интересуется Иори, едва соприкасаясь с ней плечом, когда до лестницы на первый этаж остаётся пару метров. Она раздумывает, отводя уголок губ, будто жуя жвачку.        — От неё никакого толка. А Крис знает, как связаться со мной в любом случае.       Юноша отворачивается, хмуря густые светлые брови, и нажимает на красную кнопку телефона, сбрасывая вызов от той самой девчонки, которую сестра предпочитает игнорировать. Цоканье каблуков разносится напряжённо, по крайней мере, тяжелым серым осадком тянет плечи вниз, к красивым тёмным ступенькам из дерева.       В большом зале первого этажа, предназначенном для танцев, практически никого не было — тусклый свет из угловых ламп даёт шустрым официантам и ловким помощникам администратора расставлять столы, стулья и прочий инвентарь в необходимые для следующих посетителей позиции. Девушка слегка отходит в сторону, вне видимости следящего за каждым движением в помещении бармена.        — Иди, — она поудобнее перекидывает через плечо лямку сумки и ведёт молнию, открывая ту.        — В смысле? — Иори мельком вертит головой, не примечая чужих людей. — А ты что?       — Тебе какая разница? — пальцы медлят, неторопливо доставая сигару. Девушка старалась погасить вспыхнувшее раздражение, горькой желчью сливающееся с горячей кровью — желваки заходили из стороны в сторону, но глаз не поднимала, чувствуя, что не выдержала бы зрительного контакта. — Съебись уже, братец.       Иори нервно цокает, не контролируя схожую с ней злость, сглатывает ком и, больше не говоря ни слова, уходит. Она не видит, с каким остервенелым чувством тот хлопает дверью клуба, уже пребывая в женском туалете.       Опускает взгляд на наручные часы, тонким серебром замыкающиеся на костлявом запястье, и мысленно считает, сколь осталось до забронированного кем-то времени. Меньше десяти минут. Докурить крупную сигару не успеет, следовательно, больше ничего и не получится — одновременно мешать курение с алкоголем больно не хотелось — осматривает выложенное черно-белой плиткой помещение и подходит к стоящим в ряд раковинам с длинным зеркалом во всю стену.       Изначально поверить-то словам Криса вряд ли получилось бы: что бы она не только стала «большим» человеком на жалкие две недели, но и стойко продержалась, увеличивая собственное влияние на несколько лет — дорогого стоило. И девушка совсем не была уверена в себе, если бы не постоянно заставляющий работать менеджер. Пахать-пахать-пахать. Прямо как все года, прожитые на улице, после побега из дома без золотого мешочка за спиной. Он, не переставая, трещал, что осталось ещё немного, немного потерпеть и выжать, наконец, педаль газа.        Она смотрела на себя в зеркало, видя, казалось бы, чужой силуэт — выше среднего рост и оттянутые назад в осанке плечи, кости которых едва заметны при тщательном наблюдении. Уже отсутствовала привычка что-то поправлять, подтягивать, маскировать. За неё это сделают другие люди, а, если нет, значит, так и должно быть.       Платиновые волосы. Иногда она и вправду называла себя седой, аргументируя тем, что изрядно потратила нервы за столь короткий срок, но ведь пряди, в самом деле, изменили цвет, став несколько светлее. Пропустила сквозь пальцы и почти распрямила руку, чтоб выпутаться из длины. Ладони вжались в белую раковину — чёрные глаза с парой бликов от ламп сейчас казались добродушнее обычного, такие светлые, живые. И вместе с тем настолько тяжёлые, что отталкивали. Но только жалкое большинство — люди, вроде Криса и Мичи, мальчика-фотографа, были именно теми, протянувшими руку помощи.        Она планировала выпить ещё несколько коктейлей: атмосфера клуба, на первый взгляд, не привлекала, и только Иори уговорил её забрести в Роппонги «для иностранцев», убеждая, что упускала многое. Признавать слова близнеца не хотелось, потому, только услышав громкие разговоры, выкрики и просьбы взяться за диджейский стол какого-то Риндо, она отбросила семейные мысли и, сосчитав до десяти, со спокойной душой вышла. Машинально и вместе с тем лишь фантомно перед глазами засияли сотни вспышек фотоаппаратов, точно прошлась по подиуму — но десятки пар глаз в момент заметили её стройный силуэт.        — Оставаться на месте? — тихий шуршащий голос откуда-то из-за спины совсем не напряг, вынуждая бросить одному из охраны короткое:       — Да, — и пройтись до идеально сливающегося с потемневшей, вязкой атмосферой клуба бара. Девушка за стойкой ловко орудовала собственными руками, отправляя в воздух несколько фужеров и мастерски начищая их до блеска. Невольно засмотревшись, слепо уселась на высокий стул и ровно уложила подбородок в ладонь. Она знала, что сотрудница заведения не оставляла её без внимания, продолжая импровизированное, интригующее шоу, пока сидящие неподалёку парни не пускали их в собственное виденье. До некоторых пор.       — Мне что-нибудь покре... — улыбка и дружелюбный взор незнакомки сменяется несколькими недовольными складками на лбу. Мужской, уже давно сломавшийся голос одного из тех самых людей через два кресла раздаётся отчасти опасливо, с нотами гадкого вожделения. Она понимала, что когда-нибудь кто-нибудь позвал бы её, и, сдерживая тяжёлый вздох, молча склонила голову вбок.        — Вау, неужели это лицо с баннера на улице? — довольное угуканье подхватывает пара человек. — Какими судьбами? Хотя такую красоту приятно видеть и без повода! — они расходятся в смехе. Девушка отодвигает уголок губ в иронии, поглядывая на качающего головой бармена, и перекидывает податливые волосы на другое плечо. Парни отвлекаются, вдруг вспоминая о каких-то других девчонках.        Она поспешно решает слезть с кресла, сдерживая последующее раздраженное хмыканье — отказывает самой себе в выпивке — и, повернувшись спиной к стойке, в очередной раз слышит обращенный к ней тон.        — Эй, куда ты?! — с удаляющимися шагами, недовольно подкрепляемыми поджатыми локтями, слышит, как незнакомец явно слезает с сиденья и порывается догнать.        Вовлекшись в действие позади, девушка машинально не сбивается с ровного пути и удивляется, едва столкнувшись носом с каким-то человеком. Остальные отходят в стороны, заранее искоса приметив фигуру, а теперь так вообще — в недоумении широко раскрывает глаза та — оборачиваются и почти создают возле них полукруг.        Делает шаг в сторону. За ней повторяют. Снова. Поднимает голову, хмурит брови, слабо различив точеные черты лица в полутьме, несомненно, парня, и толкает его в плечо, вырываясь из некой затруднительной ситуации. Клуб начинал раздражать сильнее. Длинные ногти с болью вжались в мягкую кожу ладоней. За запястье схватили не настолько грубо, как могла представить девушка, скорее, с ощутимой силой для того, чтобы повернуть на себя.        — Ты Маэда Юмико? — искреннее любопытство человека не смогло как-то напрячь её за исключением до сих пор сомкнутого кольца из пальцев. В первом ряду наблюдателей обстановки заметила того самого охранника и ещё одного, за спиной, и молча отвела взгляд, не моргнув. Незнакомец, встретив глаза — тлеющие угли — отпрянул, мягко отпустив девушку.        — Представься сам, — конечно, по его темноватому взору модель смогла различить уверенность в сказанных словах. Обвел толпу, точно цепью, и словно-таки отгородил их: люди стали расходиться, отвлекаться на вмиг возникшие дела. Её интерес к другим исчез так же быстро, как незнакомец расплылся в лукавой ухмылке.       — Ран Хайтани, — она чувствует, насколько тщательно он сканирует одежду, приятно облегающую тело, и вдруг указывает вытянутой ладонью на второй этаж. — Не хочешь задержаться? Любые напитки, музыка. Всё за мой счёт.        Девичий подбородок слегка дёргается в сторону в притворном сомнении: искоса оценивает, до прохладных мурашек повторяя взор парня, и кивает, где-то под тяжестью образа улыбаясь выпавшей возможности удовлетворить своё желание. За всю карьеру денег хватало всегда.       — Юмико, да? — его длинная ладонь взъерошивает черную шапку волос поверх блондинистых: ступенчатая прическа казалась любопытной и вместе с тем знакомой.       — Энн. Зови меня так.        — Без проблем, — тихий смешок тонет в набирающей обороты музыке. Тяжёлые басы разносятся быстрее, чем успевает подумать Ватанабэ, после зазывающего голоса главного виновника. Ран мельком хмурится, неожиданно кивнув на диджейскую стойку в противоположном углу помещения, и чуть наклоняется к её уху. — Там мой брат, Риндо. Мы организаторы. А все остальные наши люди. Никто больше не потревожит тебя.        — Ты думаешь, есть смысл говорить это мне? — его голова склоняется вбок, вглядываясь в беспристрастное лицо. Девушка приподнимает брови. — Не обращай внимание. Что хочешь от этого приглашения?       — Ты модель, а меня интересует мода, — помедлив, отвечает достаточно легко, с заметным чувством признания в одном из своих качеств. Энн прикрывает веки, мысленно считая ступеньки на второй этаж — чёрт возьми, не было другой темы для разговора?        — Работа модели не такая уж интересная.        — Зато ты явно знаешь о вкусе, — парень снова бросает нетерпеливый взор на одежду. — Сумка от миу миу, шорты и босоножки сант лаурент и футболка баленсиага. Я прав, хоть ещё не затронул украшения, — на последних ступенях ускоряется и, оказавшись выше, протягивает девушке ладонь. Внимательно его слушая, она принимает относительно не нужную помощь и вновь осматривает площадь полупустого этажа. — Маленький кулон на подвеске... — пытливо бормочет он, хоть и заглядывая почти в самый вырез груди, но точно не за этим. Энн исподлобья наблюдает и лишь мешает ему определить бренд, подходя к одному из самых близких столиков. — Сваровски.        — Популярные бренды и вправду вызывают у тебя интерес к людям? — хмыкает, посчитав его достаточно поверхностным.       — Отнюдь, — пожал плечами, усаживаясь вместе с ней на диван, только в противоположном углу, сохраняя некую дистанцию. Это снова вызвало более располагающие чувства, потому, не задержавшись и едва не перебив, девушка продолжила:       — Ты любопытный, Ран, — закинула ноги на мягкую поверхность мебели из кожи, мгновенно сокращая расстояние. Босоножки она предпочла не снимать, за пару десятков сантиметров расположившихся от бедра парня, и поставила на подлокотник руку, пальцами дотронувшись до приоткрытых губ.       В её жизни было много интересных людей, но вариантов всегда оставалось три: либо они мертвы, либо по разные стороны баррикад, либо рядом с ней, самые верные и преданные.        — Почему же?        — Отталкиваешь и притягиваешь одновременно, — выждав несколько секунд, Ватанабэ увидела в ответ лишь ухмылку, знающую себе цену. — Так ты закажешь для меня?        — Всё что угодно, — он мельком бросает взгляд на лежащее на столике меню и предельно ясно слышит её лёгкий, несмотря на содержание, заказ: «Виски», — уголки губ вновь тянутся выше, и у него уже коленки подтрясываются в желании узнать о модели больше, чем ему удавалось просканировать на фотографиях в журналах.        Хайтани сам не до конца осознал, что заставило остановить её: наверное, это именно желание познакомиться с человеком, добившимся настолько больших высот за относительно короткий промежуток времени. Воспоминание о том, как на бесконечных глянцевых страничках сверкнуло девичье лицо, на которое он совершенно случайно обратил внимание, звонкой рябью прошлось по чувствительной коже торса. Тёплая толстовка едва касалась тела, щекотно разнося предвкушение, а кончики пальцев оказывались в плену друг друга. Почему обращаться к ней Ран должен по-другому?        Подошедший официант ловко записал на бумажке короткий заказ, избегая взгляда и её, и его. Энн вытащила из сумки жестяную коробочку, откупорив которую, вынула крупную сигару.        — Не знаешь производителя? — коротко усмехнувшись, с иронией выдала та.        — Не увлекаюсь, — становилось волнительно только удерживать долгий зрительный контакт. Затягивается, блаженно прикрывая глаза. — И сколько?        — Времени или денег?        — И то, и другое.        — Два года дерьма и три. В итоге пять, — девушка обводит языком накрашенные тинтом губы и с жадностью вдыхает дым, плавно расстекающийся по округе. — А одна стоит пятьдесят тысяч йен.        — И не скажешь, что заядлая курильщица, — Ран, без сомнений, почувствовал совершенно отличающийся от подделки запах табака и только убедился в нескончаемых нулях на её счету. Впервые за всё времяпровождение здесь Энн усмехается и не опускает уголки, что больше удивляет его, чем радует — улыбка кажется неестественной и прилипившейся к лицу, как бумага — на фарфоровых чашках изображения маленьких девочек и то выглядели живее.       Бутылка виски, входящего в тройку лучших заведения, достаточно быстро оказывается на их столе вместе с полупрозрачным коктейлем, который так любил заказывать Хайтани.        — Как думаешь, я бы смог стать моделью? — его тон граничил с полубезразличным, но Ран серьёзно задавался этим вопросом. Только несколько месяцев назад, когда пыл достигал своего пика. Она вновь оценивающе пробегает глазами.       — Вполне, но надо ли оно тебе? — Энн сомневалась, потому считала, что откровенно соврала ему. Вроде как парень и смотрелся симпатично, только в темноте всё же не различишь нечто более важное, как изредка высказывался Крис, убеждая в подлинности её красоты. Парень пригубил напиток, скрывая часть задумчивого лица.       — Не совсем, но мне приятно.        Тушит сигарету, вдавливая в рядом стоящую пепельницу, и убирает обратно, недолго покрутив между пальцами. Алкоголь манит несколько затуманенные глаза, и девушка подносит уже налитую в рокс обжигающую жидкость к губам.        — Расскажи о себе, — к удивлению, ей становится легче практически сразу: Хайтани расположен к разговору, фривольно оперевшись на спинку дивана и медленно потягивая заказанное.        — Моё детство вряд ли заинтересует тебя, — улыбается с манерой опасной, и Энн вдруг старательно заминает изменение настроения парня. — Но, как я уже сказал, мы с братом организаторы сего действия. Главные в Роппонги.        — Всё настолько плохо? — после третьего глотка улыбка собеседника кажется заразной. Чертовски дрянной, однако та продолжает терроризировать фигуру перед собой. — Что значит «главные»? Роппонги казался мне кварталом, никому не подчинённым.        — Вот именно, — ловит её на мысли Ран. — Каждый из гопников уважает нас... — помедлив, скрыл под пальцами на стекле стакана жёсткий оскал, пытаясь вернуться в прежний настрой. — Или боится. Это уже не важно.       Ватанабэ сжигает собственное горло и морщится после второго стакана виски, залившегося в неё терпкой горечью и волнительно игривым послевкусием. Чувство, что голова потяжелела, пришло быстро и вынудило слегка пересесть.        — Гопники... — отвернулась, не сдерживая скривленные губы. Испытывать отвращение к парням, которые не знают ничего, кроме улиц и бестолковых разборок насчёт собственных предубеждений, приходилось нечасто из-за того, что она достаточно редко пересекалась с ними. — Ни за что не подумала бы, что ты... — голос пропадает в дерзком выкрике диджея Риндо, насколько правильно поняла девушка.       Ран хочет переспросить, ему даже не удалось прочесть по еле двинувшимся губам одно-единственное слово, однако модель поднимается с дивана, взмахивает ладонью и тем самым прощается с ним. Чёрт.