мы впитали это лето, мы остались в нем

мне в детстве рассказали, коль времени изменишь ход, останешься всегда ребенком, и глаза их были одиноки. и пусть останешься всегда маленьким, ведь родители станут жестоки, ведь то самое лето будет не таким и долгим. и если бы я только знал, куда меня приведет тропа, если бы только знал, как мне будет холодно в июле — я бы рыдал, зубами скрипя, пока самые холодные дни не минули, оставив за собой лишь корку толстого льда. никто не знал, ни он, ни она, но точно видели в глазах страданье. и даже когда на последней магистрали вдруг зажгутся самые тусклые огни, я их замечу — и сквозь громкий снегопад вернусь туда, где где-то начиналось. печаль обузданной земли, наброски верного труда...лето неумолимо со мной прощалось. и даже если самый темный снег зестелит пеленой глаза, ах, если птицы вдруг закончат петь, я по глупой юности набил на теле твои адреса, что до единого останутся тлеть. тлеть дымом, что осядет мне в легких, тлеть густым непробиваемым огнем: каждый раз биться в агонии, вспоминая имя твое. я не рассказчик и не артист, и даже не живая икона, а лишь полный детской глупости сатанист, что взывает детей своих к слову. я не пишу детективных романов и не стараюсь писать как поэт, опровергая свое несуществование — по советам неких маленьких шарлатанов, я черкаю на письме завещание. если время окажется протекаемой мерой длительности, а гравитация — взаимодействием наших тел, давай ради меня, переча всем нормам действительности мы согласимся, что юность наша это не предел? молодость сложно забыть, кабы подпитывали ее воспоминания, сделанные из солнечных всплесков. но если вдруг к солнцу со скоростью взмыть, да так, что все, все это покажется лишь глупым временным отрезком? что, если забыть про время, и, держась за руки, переступить тот ясный порог? а что, если от невыносимой смертной скуки оставить незавершённым наш эпилог?! в своем завещании я лишь хотел передать, что мера длительности для меня не ве́чна. ведь согласись, былые времена всегда можно вспоминать и тихо хохотать над жизнью; так она беспечна и лишь иногда есть разрешение всплакнуть! и слезы ни к чему, они лишь делают скользким тот путь, который нам предстоит обогнуть. хотел бы сказать, что люблю всех людей, но в такой священный момент ложь даёт особый отскок, и когда уж новогодняя улочка искрится от ярких огней, а воздух пропитан ароматом ломающихся судеб-костей; совесть навевает знакомый холодок. он со мной нежен, ведь я был ребенком, когда узнал его судьбу — будет ли он так же благосклонен к тебе, ежели ты не безгрешен и не слышал до сего его мольбу? мир не привязан к времени, его несёт едва слышный шум и гам, но, вопреки всем смыслам и значениям я придаю силу тем словам: словам любовным, нежным и простым; словам, что гордо несут вечность, окутывая в дым, словам, что сказаны и в жизни никогда, написаны лишь почерком немым. словам, что километры оставили за собой и тем самым словам, чей шаг так и остался записным. в своем завещании я лишь хотел написать, что повстречал за это время много существ - и времени ход прекращая, все происходящее под верным углом отразить; а в том отражении...и Странник мне полюбившийся, и принцесса осуждения. как и подобает правильному течению жизни и всему живому, мне пора поставить точку в этой странности. а кому бы не хотелось жить по-иному, закрывая глаза на протекающие людские слабости? да я и не человек, я - артист, чья душа пробуется в высокие умы. лето, к сожалению, закончилось, но остались мы.