Пока не зацветут падисары

Они познакомились на вечеринке. Особняк, который ежегодно снимали для таких мероприятий, был полон людей, в воздухе витал стойкий запах хмеля, и в приглушенном свете с цветными отблесками от утыканных повсюду мерцающих кристаллов танцевали люди разной степени опьянения. Не то чтобы Каве был самым выделяющимся, но все же… — Свободен, красавчик? — прокричал ему в ухо не отдающий трезвостью голос, а на плечо опустилась чужая рука. Хайтам дернулся, пытаясь уйти от прикосновения, но длинные пальцы вцепились в него мертвой хваткой. — У-у, — собеседник обошел его, оказавшись блондинистым парнем с ярким, ловко прикрепленным к пряди пером. В полупустом стакане виднелось что-то светлое. Он бесстыдно скользнул по Хайтаму взглядом, рассматривая грудь, а затем и руки, стоило недовольно сложить их на груди. И какой слайм его дернул надеть черную водолазку без рукавов... Когда оценивающий взгляд вернулся снова на лицо, парень хмельно улыбался. — Мне кажется… — о, нет, только не это, — или тебя спроектировали сами боги. …Но все же Каве был самым доставучим. Хайтам ненавидел вечеринки, но как представитель студенческого совета обязан появляться на них хотя бы проходной минимум раз. Сегодня был один из них. Он словил насмешливый взгляд Сайно, направленный на него через все пространство дергающихся тел, и наморщил нос. Тот стоял в компании ребят не из их даршана — Амурта, что ли? — и прижимался сзади к какому-то парню, собственнически положа руку тому на талию. С удивлением Хайтам признал в нем Тигнари — младшекурсника, о котором уже под конец первого семестра поползли любопытные слухи. Хайтам отвернулся, не желая смотреть на то, как пышный черный хвост весьма ненарочно притирался к чужому паху. — Оттянись, дружище, — подбадривал его Сайно на собрании старостата, когда они добрались до обсуждения того, как отметить завершение года. — Видеть твою кислую рожу уже не могу, делать маски из соды никогда не пробовал? Пока Сайно заливался гавкающим смехом, объясняя весь гений шутки с нейтрализацией кислоты щелочью, Хайтам мысленно бился головой о стену. Это всего лишь один раз, — уговаривал себя Хайтам. Один последний раз в этом учебном году, и все закончится, он придет, выпьет стаканчик-другой и уйдет, за это время ничего плохого произойти не должно. Просто не может. Не успеет. Правда ведь? Этот парень присосался к нему как пиявка. — А твой пресс только на вид напоминает рустику или еще и на ощупь? — Стена справа от тебя, можешь созерцать, сколько угодно. На большее твоей мыслительной активности не хватит. Он отвечал жестко, порой даже жестоко, но отвязаться от почти виснущего на нем парня, не нарвавшись при этом на драку, хотелось неимоверно. Спустя еще несколько таких ужасно, просто отвратительно плохих подкатов Хайтаму начало казаться, что у того была особая любовь к унижениям. — Интересная мысль. И вполне даже возможная. Внезапный ответ заставил Хайтама запнуться. Он что, вслух это сказал? Приставучий парень рассмеялся, снова обогнув его, чтобы оказаться лицом к лицу. До этого они вышли на небольшую террасу и свернули на выложенную светлым камнем дорожку, которая вела вдоль сада. По бокам дорожки стояли колонны с цветочными арками, и пусть в глубине аллеи не было подсветки, ночную темень ласково украшали своим присутствием светлячки. Теперь весь шум вечеринки остался позади, разрешив им не перекрикивать музыку. — Чей ты брат? — спросил неожиданно Хайтам, на что парень лишь непонятливо захлопал глазами. — А? О святые. — Повторюсь. Чей. Ты. Брат? — Хайтам смотрел, как в чужих глазах появилась растерянность. Что-то новенькое. Невзирая на всю нелюбовь к шумным сборищам и попойкам, Хайтам отлично ориентировался во всех учащихся старших курсов как своего, так и других даршанов. Парень не выглядел как зеленый новобранец, но понимания во взгляде напротив не прибавлялось. — Я объясню тебе, почему так считаю, и, если ты еще в состоянии соображать, за это время ты придумаешь вескую причину, почему я не должен вышвырнуть тебя как чужака за пределы Академии. Хайтам, конечно же, врал. Пусть на временно арендованную, но территорию Академии не мог проникнуть никто посторонний, не владеющий навыками элитного убийцы. Простецкий парень — со слишком светлой кожей и непривычного цвета глазами — больше смахивал на снежнянца или фонтейнца, и пусть Хайтам знал несколько студентов из тех краев, стоило перестраховаться. — Ты не турист и… — Хайтам стал медленно обходить парня по кругу, прищурившись, пытливо рассматривая его, — …и не чей-то парень, учитывая, как бодро ты на мне виснешь. Для преподавателя уж слишком мелким кажешься на вид. Поэтому ты или чей-то родственник, или вражеский агент, потому что из других академий под конец года переводятся только идиоты, не сумевшие закрыть сессию. Это, конечно, небольшой шантаж. Туристов и правда в такое время становилось больше: в Сумеру начинался сезон цветения, украшавший распустившимися красками каждый уголок, что привлекало иностранцев и добавляло работы лесным стражам. Единственная же причина вторжения в стены Академии — информация, ведь у них нет ничего почитаемей и ценнее, тщательно собранная и возведенная в культ, пожинающая плоды передового влияния, та являлась лакомым кусочком для ученых со всего Тейвата, но любое вмешательство сурово пресекалось и наказывалось Акашей. — Так кто же ты? — остановившись, Хайтам отвел руку в сторону, чтобы в любой момент призвать меч. Благо, они были в безлюдном месте. Только заметив это движение, парень встрепыхнулся. — Погоди-погоди! — он вскинул примирительно руки, заработав от Хайтама лишь недоверчиво поджатые губы. — Идиот. Простите? Да как он... — Я — последний вариант, — объяснил парень, начав активно жестикулировать. Ах, вот оно что. — Я перевелся к вам неделю назад, должен был с нового учебного года зачислиться на четвертый курс, однако из-за разницы программ окажусь только на третьем. Буду на Кхе… Кша… — Кшахреваре. — Да, спасибо. Еще не выучил, — парень почесал в затылке, явно смущаясь этого. Сейчас он казался более трезвым и вменяемым. — А так я из Фонтейна. Сессию я, конечно, закрыл, но решил приехать к вам пораньше. Привыкнуть к культуре, обрасти полезными знакомствами… На этих словах он выразительно обвел его взглядом, заставив Хайтама вскинуть брови. О, тот даже не представлял, насколько «полезное» знакомство ему подвернулось под руку. — Я Каве, кстати. А ты?.. Каве. Хайтам прокрутил его имя в голове, примеряясь. Отдавало чем-то одновременно мягким и острым. На один выдох, на один укус, словно свежеприготовленные горячие пани пури с сумерских улочек. — Аль-Хайтам. — Он пожал протянутую руку. — Староста четвертого курса Хараватата. Лицо Каве удивленно вытянулось. — Оу, кажется, я сорвал большой куш, — Каве хитро заулыбался, возвращая себе весь былой шарм флирта, а затем резко дернул его на себя за еще сцепленные руки. — Кто вытачивал твои ключицы, а? Кажется, о них можно порезаться, — горячо зашептал Каве, откровенней прежнего пожирая его взглядом. Стоило отдать парню должное — его настойчивости можно позавидовать. Возможно, преподать новичку урок? Хайтам усмехнулся, наклонившись к Каве, отчего тот шумно сглотнул, и понизил голос, впустив в него нотки хрипотцы: — Боишься поранить свои нежные ручонки, что не держали ничего тяжелее циркуля? — А вот и не бою-что?.. Ох. Было нечто извращенно сладкое в том, чтобы наблюдать, как воспламеняется чужой взгляд от злости. — Уж не думаю, что у тебя найдется что-то поувесистей его, — процедил Каве в ответ, горделиво вздернув голову. Хайтам скрипнул зубами. Сученыш. Он прижал его к первой же колонне. — Ах ты!.. — Каве замычал в поцелуй и вцепился ему в плечи. — Ты разве не этого хотел? — Хайтам не целовался — грызся, оставлял отметки на губах, щеках и шее, тесно прижимался к чужому паху. Каве, почти подсаженный на его бедро, хаотично шарил по нему руками, будто бы не зная, куда лучше их пристроить. Затем он сдался, оставив ладони на его груди, чем только позабавил Хайтама. А как разливался соловьем… — Помолчи и сделай уже что-нибудь со мной, — Каве жарко дышал ему в рот, елозил по его бедру яйцами и терся о живот членом, но через одежду ему явно было мало. — Не то подумаю, что у вас все тут такие неумехи, раз даже староста не может… Мгх! Хайтам покачал головой. Признаться, разговаривать, когда твой рот был заткнут пальцами, было и правда проблематично. Он склонился к чужому уху с золотой серьгой-кольцом, кончиком носа медленно отвел светлые пряди, чтобы отчеканить: — Первое правило Академии, — Хайтам почувствовал, как напрягся всем телом Каве. — Хочешь чего-то — заслужи. Получив в ответ неразборчивое мычание, он отпрянул, чтобы заглянуть Каве в глаза. Те — яркие, с нежным отливом от светлого к темно-фиолетовому, что напоминало трепетно цветущие падисары — слезились. Улыбнувшись, Хайтам толкнул пальцы глубже, почти заставив Каве подавиться. — Если не хочешь, чтобы я продолжал, можешь сдать назад сейчас, иначе… Каве протестующе замотал головой и так сильно впился ему зубами в костяшки, словно вот-вот собирался откусить. Хайтам успокаивающе похлопал его по языку, снова вызвав легкий рвотный рефлекс, и Каве закашлялся, но изо рта его пальцы так и не выпустил. — Молодец, — Хайтам наградил его несколькими укусами в плечо, помял в свободной руке ягодицы. — А теперь… — Он поднял голову, чтобы не упустить ни одной эмоции на чужом лице. — Соси. И Каве — покорный, рвано притирающийся к нему своими бедрами — засосал. Хайтам наощупь расправлялся с их ширинками, не в силах оторвать взгляд от Каве — тот старательно вылизывал его, скользил меж пальцами языком и крепко сжимался вокруг своими мягкими, блестящими от слюны губами. Когда он приспустил с них обоих штаны, Каве сам потянул его руку себе меж ягодиц. У входа Хайтам нащупал пробку — незатейливую, с плоским основанием, плотно сидящую — и задохнулся. — Ты поэтому так настырно приставал ко мне? — выдавил из себя Хайтам, продавливая кончиками пальцев пробку глубже. Каве вертел задницей в просьбе то ли вытащить, то ли продолжать, по его закатившимся глазам было не особо ясно. — Так и хотел впрыгнуть кому-то на член? Такой практичный, явно пришел зарабатывать себе знакомства методами разной степени развязности. И это… Хайтам поддел шляпку пробки и вытащил, отбросив затем ее куда-то в траву. Вынув из горячего рта пальцы, на что получил полный протеста возглас, он подхватил Каве под ягодицы и, подняв, закинул его бедра к себе на пояс. Каве охнул и крепко обнял его ногами. — И это, — продолжил Хайтам, упираясь головкой в растянутый вход, из которого щедро вытекала смазка, — было главным методом. Весь Каве был горячее нагретой зенитным солнцем пустыни, волосы — светлее западных песков, а кожа — белее листков артерий земли и тем самым желанней, чтобы оставить на ней как можно больше следов. Хайтам не отказывал себе, не тогда, когда Каве так покорно его принимал. Затем Каве застонал, и Хайтам был не уверен, что их не услышали в особняке. — Считай, обряд посвящения в студенты пройден, — провозгласил Хайтам после того, как они оделись. — Да пошел ты. — Каве неловко поправил штаны и услышал, как меж ягодиц хлюпнуло, стоило ему встать ровно. Пробку они не нашли, а Хайтам кончил внутрь просто из чистой вредности. И это было началом их самых отвратно-удачных отношений.

***

— Хайтам! Хайта-ам! — Казалось, весь дом трясло от стука. — Хайтам, твою мать, открывай! Когда он резко распахнул двери, Каве почти упал к нему в руки. — Ну ты и волочишься! Я тут такое по дороге увидел, у меня, кстати, чертеж наконец-то приняли без правок, чтобы им пусто было, триста раз переделывал, а мадам Гросси… — Я не в настроении, — прервав его, бросил Хайтам, тут же разворачиваясь и уходя обратно вглубь квартиры. За спиной резко замолчали и закрыли по себе двери. Через минуту громыханий и отборной брани Каве появился в дверном проеме центральной комнаты, служащей Хайтаму спальней, застав его посреди вопиющего хаоса из перевернутой мебели и летающих бумажек злым, тяжело дышащим и раскрасневшимся. Пораженно осмотрев комнату, Каве присвистнул — Хайтам кинул в него раздраженный взгляд, пылающий и давящий, тот самый, что в миг мог поставить любого на колени. Каве встал. А затем отсосал ему так, что под веками заплясали звезды. — Садист… — прохрипел Каве, отмачивая горячим чаем саднящее горло. Хайтам опирался поясницей на столешницу и потягивал свою двойную порцию кофе с перцем. — Угм. Он предупреждал. Нечего его винить после того, как он воспользовался так услужливо и добровольно предоставленной ему глоткой. Возможно, он бы и испытывал вину, если бы чем-то навредил Каве, но, глядя на приподнятые уголки сверкающих глаз, Хайтам был уверен, что все в порядке. Закинув чашку в раковину, он клюнул светлую макушку и поправил запутавшуюся в волосах косичку — от этого жеста Каве трогательно залился краской. Довольно хмыкнув, Хайтам ушел к себе. Стоило прибраться.

***

Когда он в следующий раз открыл двери, увидев перед собой несчастный щенячий взгляд, три набитых сумки, кульман и десяток тубусов, Хайтам знал, что пожалеет, когда впустит Каве сожительствовать с ним. Это плохая идея, потому что они были разными, постоянно друг другу мешали и находились в непересекающихся системах обустройства собственной жизни. Цапались больше, чем разговаривали, а трахались больше, чем цапались. Им не суждено было делить не то что одно пространство — даже один воздух. Вздохнув, Хайтам ушел на кухню, чтобы поставить чайник. За спиной радостно топтались. Очень пожалеет. Очень.