Нисаки

                                                                              Константин Юон «Новая планета»       Странствующая звезда, поворачивая на своих четырёх светилах, как на колёсах, наклонилась, и Нисаки, лежавший в прогревшемся за день мелком лимане, как в ванне, съехал к берегу, куда устремилась было вода, выплеснулась на прибрежные кусты, потом вернулась обратно, пройдя волной, обдав Нисаки брызгами, покачалась ещё немного и утихла, выровнялась в берегах. Четыре солнца излучали свою вечную музыку на голубом небосклоне. Нисаки понежился ещё немного, а потом встал и вышел на песчаный берег, где сильнее ощущались растительные запахи. Капли струились по загорелому телу Нисаки, сбегая по ложбинке между тугих грудей, огибая тонкую талию, срываясь с затвердевших сосков в розовом ореоле и с бутонообразного удлинённого кончика разогретого хуя, и с кончиков пальцев вниз на яркие ароматные цветы. Проскользнув между развесистых лохматых кустов, Нисаки оказался на взморье, влажном, как после дождя, выстланном бесчисленными белыми ракушками. Живые души уплыли вдаль, сбросив мёртвый панцирь, нимало не беспокоясь о его судьбе. Попирая смерть ногами и хрустя в шаг, Нисаки добрался до прибоя. Звезда быстро выправила путь; море волновалось не сильнее, чем вчера и позавчера, приятно шумело и пенилось. Ветерок быстро высушил кожу Нисаки, задумчиво шагавшего вдоль моря под ясным небом. Облака собирались далеко на горизонте, который жарко очерчивал и зелёную долину с садами, виноградниками, домами и храмом, и зелёное море с кораблями.                                           Размышления Нисаки о личном и общественном Пусть я уже не ребёнок. Я осознаю, конечно, всю необходимость для каждого из нас в совершенствовании. Кроме того, совершенствоваться полезно. Всё это, повторяю, мне известно из самой нашей общественной жизни. Но когда речь идёт о совершенствовании не в отвлечённом смысле, а с конкретным человеком, я не могу найти ничего лучше, чем прибегнуть к непосредственности ребёнка. Возможно, вы скажете мне: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». А я, очень может быть, прочитаю вам вслух считалку. Ведь как у нас распределяют на работы граждан? По необходимости общества в исполнении той или иной работы. И эта необходимость, разумеется, представляет собой нечто серьёзное. Само наше общество зависит от выполнения работ. Но той личности, которая эту работу делает, серьёзность не всегда прибавляет радости. Радостный человек, - вот что мы должны поставить во главу угла всех наших усилий. Поэтому, как хотите, но я читаю вам считалку. Нисаки вышел из полосы прибоя, пересёк малолюдный пляж и по тропинке между кустами и деревьями пришёл к своему дому. Здесь как будто прошёл дождь, так всё было сыро. Все листья в саду блестели от влаги. На скамейке сидела Лигейя. Она поднялась, увидев Нисаки. - Доброе утро, Лигейя! - Здравствуйте, Нисаки! Нисаки вдруг оробел. По заведённой очерёдности сегодня к нему поступали в рабство, как и сам он регулярно становился рабом у граждан. Но Лигейя была известная общественница, и Нисаки не находил слов, чтобы отдать необходимые распоряжения. Он покраснел и смешался. Видимо, Лигейя привыкла к подобным случаям, потому что учтиво взяла инициативу на себя: - Я смотрю, у Вас сад довольно красивый. Поэтичный такой, прямо Гюлистан. И деревья со вкусом подобраны, прямые, стройные, гибкие. - Она пробежалась глазами по обнажённой фигуре Нисаки. - Я виноград очень люблю, открою Вам секрет. Так вот таких тугих гроздьев, как у Вас, я, пожалуй, ещё не видела; таких округлых плодов заманчивых. Лигейя скользнула взглядом по грудям Нисаки и продолжила: - Обычно у нас ведь как? Фрукты раздельно, морковка раздельно. Вам же удаётся красиво сочетать у себя и то, и другое. Идёшь эдак по саду, гладишь рукой цветы, и внезапно упираешься в мощный такой узловатый ствол, чьи извивы коры завораживают, будят воображение, будто восстаёт перед тобой красный маяк в нощи. Лигейя опустила глаза, Нисаки сделал то же и убедился, что его хуй встал и, ритмично помавая и оглаживая живот, сияет красной залупой. Он совсем смешался. - Вы позволите? - вежливо спросила Лигейя, притрагиваясь пальцами к хую. - Му, - промычал Нисаки, сладко дрогнув всем телом. - Да. Скорее да, чем нет. - Чем минет? - рассеянно повторила Лигейя, садясь на корточки перед дрожащим Нисаки. - Что может быть лучше, чем минет! Ранним утром в саду у поэта. Она, облизывая солёный от морской воды хуй, и сама мычала от удовольствия. Приказала Нисаки сесть на скамью, торопливо сняла рабочую одежду и, нагнувшись, села на хуй своей влажной пиздой. После этого оба, обращённые лицами к розарию, долго вдыхали аромат роз, глубоко дыша в поисках наилучшего сопряжения и медленно сходя с ума от накатывающих блаженных волн, до девятого вала, пока природа не отправила обоих в сладостное небытие, и они не свалились на скамейку, как подстреленные воробьи. - Нисаки, я не ожидала, что познакомлюсь с Вашим творчеством столь близко. Лигейя улыбалась. Она приятно перебирала чёрные локоны Нисаки и расспрашивала его про домашнее хозяйство. Сразу быстро выяснила, какую работу можно было бы сделать за те пару часов, которые отводились на рабство. Нисаки обрадованно соглашался; он отправился приготовить завтрак. Лигейя отнекивалась, командовала роботами, споро ровняя разросшийся виноград. Было заметно, что работать в саду ей нравится, может быть, даже больше, чем работать общественницей. Нисаки рад был, что всё так счастливо устроилось. Он, надев платье и передник, всё-таки накрыл стол в саду, и Лигейя, и правда, после работы выпила с ним чаю. Беседа продолжалась недолго: Лигейю ждали её обычные общественные обязанности. Нисаки проводил её, сердечно благодаря. Лигейя шла по аллее; верхушки деревьев смыкались в вышине. Птицы приятно пели. Лигейя торопилась на работу в общество, но вдруг, прислушавшись к сердцу, махнув рукой, свернула на боковую дорогу и скорым шагом добралась до памятника, обошла его и, найдя тень, опустилась в кресло. Нерукотворный памятник вырастал из тихой неприметной мелодии, еле слышной на фоне постоянной музыки четырёх солнц. Мелодичный ключ бил негромко, едва колебля зеркальную поверхность, но в ней уже отражались водоносицы в яркой одежде, и уже слышались их девические голоса. Это был русский напев. Прыжок — и смеющиеся нарядные юноши ударились в звонкую плясовую, нагибаясь сверху, хватая девушек, притягивая их к себе. Пот с феромонами весело заструился. Напев обгонял их, устремляясь в небеса, становясь громче, захватывая новые песни разных народов; они пёстро кружились, взмахивая руками, свиваясь и расходясь, беременея и рожая, привлекая растения и животных, рыб и минералы, углеводороды и птиц. Этот яркий столб, закручиваясь, гордо уходил вверх, покрытый орнаментом из славы, чести и меры, окружённый облаком приятных ароматов, туманов и туманностей. Он ритмично покачивался, подобно хую, притрагивался к окружающим, даря свою тёплую, насыщенную кровью, бархатистую плоть. Этот памятник для общества воздвиг Нисаки. Лигейя вздохнула и встала. Ей было очевидно, что памятник очень важен для общества, и всё же его автора она представила бы себе несколько по-другому. Более зрелым; более ответственным и уверенным. Более мужественным. Ну что ж! в конце-концов, она не может разбираться во всех сферах одинаково хорошо. Пусть работа Нисаки будет для неё отчасти тайной. Она улыбнулась и прибегла к ускорению. Через определённый срок Лигейя заметила среди своего обычного течения жизни, что за нею стал следовать гражданин, он молчал и доверительно глядел на неё. Она поняла, приняла его, взяв на себя заботу о нём. Пришло время, и молчун вышел на свет. Он оказался мечтателем, способным воплощать свои мечты. Они проводили время всей семьёй постоянно, Анджело, Лигейя и Нисаки, когда Нисаки возвращался из путешествий. Путешественником он стал в тот самый день раскачивающихся роз. Проводив Лигейю, Нисаки прошёлся по саду. Ему очень понравилось, что его рабыня поняла его вкусы и подравняла сад так, как он и сам бы это сделал. Нисаки был ещё в саду, когда ему пришло письмо. Он обернулся и сразу же почувствовал запах сургуча. На конверте было написано, что письмо пришло из города. Нисаки открыл конверт, запахли чернила и сама бумага. Зазвучал голос начальника, приветливый, но сами произносимые слова взволновали Нисаки. Он всматривался в лицо начальника, затем увидел маршрут звезды, сделавшей недавно поворот у звёздного скопления. Перед ним возникли полученные оттуда сообщения. Это были странные рассказы. Плод вполне здравого, хотя и пламенного ума, они не вписывались в обычные правила, не признавали сложившихся обстоятельств, не льстили слуху. Нисаки озабоченно переоделся в дорожное трико с высокими вырезами, доходящими до талии, и ускоренно отправился в храм. Служба в храме была в самом разгаре. Всюду находились граждане. Жрецы на возвышениях и в самых видных местах торжественно сверкали своими золотыми одеждами. Музыка четырёх солнц усиливалась в храмовом здании. Нисаки решительно выступил на середину прохода. Всё общество смотрело на него, и мужчины, и женщины, и троечины. Главный жрец подозвал Нисаки к себе, тот поднялся по ступеням, и оба, открыв дверь в перегородке, скрылись в алтаре. - Вы ведь понимаете, что Вас ждёт? - спрашивал жрец. - Вы ведь троечин? Не все возвращаются оттуда. - Я готов принести пользу обществу. - Отправляйтесь, товарищ. Жрец повесил на шею Нисаки прибор, подвёл Нисаки к алтарю и включил переход. Алтарь вспыхнул, потом погас уже без Нисаки. Нисаки, оказавшись на планете сообщений, увидел перед собой дорогу, пустынную. В трещинах пробивалась трава. Росли деревья, но не было ни души. Был полдень, но за лёгкими облаками не было видно, сколько солнц. Нисаки пошёл по дороге. Никаких самодвижущихся повозок. Трава по обочинам выглядела очень яркой и очень подробной. Словно бы каждая травинка предстояла перед душой в ожидании признания своей красоты. Нисаки прислушался к своим чувствам. Ему не было страшно, скорее, им владело любопытство. Но одновременно он ощущал печаль; эта грусть словно бы заменяла отсутствие излучаемой светилами привычной музыки. Нисаки решил, что не станет обороняться, а воспримет этот мир со всеми его подробностями. Приятно было шагать по дороге; изредка встречались остановки, и Нисаки подумал, что, может быть, появятся и здания. Ветер шумел в листве. Испытываемая Нисаки в этом месте грусть была светлой. Грусть была связана со временем, с изменением времени. Нисаки вдруг понял, что для здешних мест время значит очень много. Время тут меняется, и вместе со временем меняется человек, и эти перемены-то и вызывают печаль. Наконец показался дом. Он выглядел довольно необычно, сделанный из бетонных плит, белый, очень высокий, девять этажей, и все жилые. Но окна были пустыми. Никто не входил в дверь и не выходил, хотя она и не была заперта. Нисаки сел на скамейку. Прикосновение его голых ягодиц к тёплым деревянным планкам стало первым прикосновением к этому миру, если не считать подошвы и каблуки его дорожных сапог. Скамейку окружали кусты, они цвели и благоухали, словно стараясь улучшить впечатление о самом доме, словно дом, нелюдимый по своим каким-то причинам, не желал огорчить окружающих, а потому использовал арабские духи. Нисаки захотелось услышать звук шагов, хотя бы своих собственных, и он поднялся, направившись к двери. Он поочерёдно очистил свои подошвы, водя ими вперёд-назад по скребку, составлявшему нижнюю сторону в металлической рамке, которая была вкопана у подъезда. Деревянная дверь со стеклянными окошками глухо пристукнула. Нисаки было приятно слышать звуки, выражавшие подобие обитаемости, и он поднялся по неширокой цельной бетонной лестнице на второй этаж. Двери квартир были закрыты. Через окна лестница освещалась приятными яркими светлыми квадратами. На девятом этаже можно было попасть на чердак. На чердаке потолок был низкий, Нисаки пришлось нагнуться. Сидели нахохлившиеся голуби. Они ворковали, всплёскивали крыльями и наставляли то один, то другой оранжевый глаз свой. Нисаки поднялся на крышу. С этого островка открывалось волнующееся море листвы, из которой пробивались трёхэтажные и четырёхэтажные оштукатуренные скалы с двускатной крышей, белые девятиэтажные острова, виднелся обязательный треугольный мыс власти, ярко пенились детские и фруктовые сады, на горизонте возвышались материки застеклённых фабрик и заводов с высокой снежно-белой горой ТЭЦ и холмистой грядой элеватора. Нисаки вновь нырнул на лестницу, решив, что будет исследовать незнакомый город по порядку, создавая себе представление о каждом типе строений. Милая асфальтовая дорожка, вдоль которой росли кусты шиповника, благоухала. Нисаки обогнул дом и увидел, что внутри квартала, образованного домами, находится сад. Он уютно расположился посередине большого двора. За забором, сделанном из деревянных планок в виде чередующихся ромбов, опирающихся на четырёхгранные колонны из белого кирпича, распускались яблони, а планки были недавно покрашены зелёной масляной краской, потому что тоже издавали запах. Из этого гнёздышка раздавались детские голоса. Они по-птичьи заполняли воздух, приятно разносились по безлюдному двору. Железная калитка звякнула; перед Нисаки, между беседками, качелями и песочницами, и розовыми облаками шиповника стояло двухэтажное здание. Деревянная рама на втором этаже была повёрнута на своей оси. Струился запах варящихся овощей и жарящейся рыбы. Жестяная крыша сверкала. Нисаки поднял голову — в этом мире светило только одно солнце. Нисаки вновь вышел на улицу. Ни одного человека, странный мир мизантропа. Или, может быть, он не мизантроп, а просто рассеянный с улицы Бассейной? Не замечает людей, погружён в свои собственные глубокие размышления. За очередным пятиэтажным домом, оформлявшим собою улицу, начался вдруг забор, за которым росли кусты ровными рядами и деревья цвели тоже в ряд. Были даже грядки с крохотными ростками, а в глубине сада сверкала теплица всеми своими мелкими окошками. Ворота были открыты, и Нисаки вошёл во двор школы. Спереди школьное здание было украшено мозаикой. Разноцветная смальта так и искрилась, так и сияла, изображая крестьян, рабочих, инженеров и летящего над ними космонавта с красным флажком на рукаве. Вдруг зазвенел звонок. Нисаки не ждал, что сейчас из дверей прыгнет толпа детворы, а потому сел на скамью у шиповника, чтобы подумать, какие опыты провести для исследования этого мира. Он откинулся на деревянное сидение, положил ногу на ногу и прикрыл глаза. Предположим, я запущу на приборе время, рассуждал он. Установив прибор с временем в том или ином квартале, или в нескольких кварталах одновременно, я стану проводить осмотр местности через равные промежутки времени, чтобы выявить изменения в пространстве. Что-то ведь должно меняться в этом мире. Но чего я этим добьюсь? Положим, изменения есть. А! Вот что! Можно определить частоту этих изменений. Существует вероятность, что этот мир — всего лишь повторение одного и того же литературного произведения того самого автора, чьи сигналы мы и получили в этом созвездии. И если я вычислю начало и конец этого произведения, то... В его мысли вошли шаги. Нисаки не сразу открыл глаза, поскольку не верил в возможность встречи в городе, населённом одними призраками. В проёме ворот мелькнул стройный отроческий силуэт. Смуглый подросток с чёрной причёской, одетый в короткую голубую куртку и оранжевые обтягивающие штаны, кончавшиеся на трети бедра, быстро шёл по улице, цокая высокими каблуками туфелек, с лицом, направленным куда-то в самый её конец. Нисаки подпрыгнул и побежал к воротам. Улица была пуста, ветерок шевелил листьями на деревьях, на плечо Нисаки приземлились розовые ароматные лепестки. - Эй! Человек! - крикнул он, обогнул быстро забор и огляделся. Нигде ни души. Нисаки отложил задуманные опыты со временем и просто обходил ближайшие к школе дворы в поисках увиденного им подростка. Хождения оказались тщетными, Нисаки устал и проголодался. Увидев вывеску «Ресторан», он открыл прозрачную дверь и прошёл в пустой зал, заполненный столами и стульями. Надо бы сразу идти на кухню и смотреть, что тут можно себе приготовить на обед, мелькнула у него мысль. Внезапно сзади раздался резковатый ломающийся голос с хрипотцой: - Что будете заказывать? Нисаки удивлённо развернулся. Официантка в чёрных колготках и чёрном не особо длинном платьице держала в руках блокнот и карандаш. На ней был белый передник с кружевами. Он молчал, оглядывая её то сверху вниз, то снизу вверх. Надо взять себя в руки, решил Нисаки. Возможно, это и есть тот подросток, которого я ищу. Он свернул к ресторану, переоделся и вот работает на своём рабочем месте. А где же тогда остальные? А повара? Ну ладно. - Знаете, я человек простой. Я ем обычную пищу, не люблю затруднять сограждан. Овощи, знаете ли. - Возьмите тогда комплексный обед, - промолвила официантка. Она как будто прилагала усилия к тому, чтобы выглядеть серьёзней и старше, говорила низким голосом. Нисаки кивнул и сел у окна. Официантка ушла. Нисаки рассеянно поглядел в прибор, потом подразнил шмеля, постучав ногтем по стеклу со своей стороны. Шмель медленно покружился и улетел. А что, если это произведение ещё только пишется? Нисаки подпрыгнул от ужаса, вскочил, быстро прошёлся до конца зала и обратно. Он побледнел, подмышки намокли, живот оцепенел, а простата сладко сжалась от страха. Это же ловушка! Никто не знает, что произойдёт в следующее мгновение этого коварного мира! Как можно существовать в таких условиях? Никакой уверенности в завтрашнем дне. Поскорей обратно на небо! Нисаки лихорадочно вцепился в прибор. - Вам куда подавать? - раздался вдруг давешний голосок. Нисаки обернулся, вздрогнув. Официантка держала в напряжённых руках красную тарелку. А подросток-то почему не боится, подумал Нисаки, делая вид, что вышел из-за стола размяться, на производственную гимнастику. Он сделал пару наклонов в стороны, поставив руки на пояс, потом проговорил, глубоко дыша: - Ах, уже готов обед разве? Давайте здесь. Отрок наклонился и поставил борщ на стол. Нисаки взял тяжёлую ложку и стал есть. Переход свёклы из тарелки в его рот произвёл на него успокаивающее действие. Вскорости Нисаки опьянел, в животе стало тепло и приятно от сытости. Когда отрок в платье официантки вынес второе, то удивился, как изменились глаза гостя: они стали масляными, сузились от счастья, горение их обратилось внутрь. Это прибавило подростку смелости. Хотя незнакомец и был по виду старше лет на пять-шесть, но вёл себя странно, и мальчик предпочёл спрятаться, когда его давеча на улице позвал неземной голос. Теперь же тот, развалившись за столом, будто обтёрся, освоился, стал ближе. Официантка вдруг раскраснелась: «Это же я! Это я его кормлю и приручаю!» Нисаки резал отбивную, пожаренную с желтком, и думал, что жить в этом мире не так уж и плохо, в сущности. Мальчик-официантка принёс ему стакан с компотом. В розовой ароматной жидкости заманчиво плавали фрукты. - Погоди, - сказал довольный Нисаки. - Как тебя зовут? - Анджела, - ответил отрок. Далеко на звезде вздрогнула и обернулась Лигейя. - Анджелочка, десерт бы. - А, ну это в кафетерии внизу разве что. У нас только обеденные блюда. Нисаки молча глядел на угловатые коленки подростка. Вдруг взгляд его заискрился и он начал шутку, которую Анджела подхватила было, радуясь установившейся близости и непринуждённости, да скоро пожалела, что увязалась так глубоко. - Что ж! Ничего не попишешь! Раз нет десерта, малыш, то придётся тебе самому пойти мне на сладкое. - В каком ещё смысле? - Анджела стала представлять себе читанные в недавнем детстве сказки про бабу-ягу, сажавшую детей в печь. - Да не бойся, нет у меня никакого умысла! - Нисаки рассмеялся и отодвинул тарелки. - Полезай на стол. Мальчик недоумённо смотрел то на стол, то на Нисаки и вдруг заметил, что у того под его легкомысленным женственным нарядом неумолимо увеличивается и шевелится хуй. Это обстоятельство примирило Анджелу со сложившейся обстановкой, и она, обойдя стол, залезла и встала на него коленями, глядя сверху на Нисаки. Тот обрадованно протянул руку ей под подол и погладил сопряжение ног с туловищем. Красная Анджела поняла, что её писька тоже напряглась. - Ай, сладко как, - приговаривал Нисаки и всё гладил да гладил, задирая форменное платьице. Словно ветер поднимал и переворачивал наизнанку листву на тонком деревце. Анджела трепетала от стыда, стоя посреди обеденного стола с задранным платьем и спущенными к коленкам колготками. Нисаки между тем велел мальчику держать подол, а сам стащил с него трусы и любовался открывшейся его взору филигранной писькой, отстукивавшей ритмически по белому животу. - Ну вот что, - сказал совершенно захмелевший Нисаки. - Теперь поворачивайся и нагибайся. Поближе ко мне только. Пора уж мне приступить к моей трапезе. Анджела, страшно смущённая, развернулась к Нисаки своей попой и легла грудкой на скатерть. Ей ещё не приходилось выделывать такое перед мужчинами. Нисаки сразу ухватил в свои ладони обе прелестные округлости, стал целовать бархатистую кожу. Анджела почувствовала томление, её дырочка дрогнула и стала готовиться ко встрече. Она почувствовала горячее дыхание прямо посередине своего устройства, которое она так любила предлагать своим смелым друзьям. Вдруг кончик чего-то горячего и скользкого притронулся к её заветному колечку. Она ойкнула и прогнулась. - Это Вы языком меня, что ли? - простонала Анджела. Сладостное скольжение прекратилось, и Анджела пожалела, что столь любопытна невовремя. - Так точно, - отвечал, улыбаясь, Нисаки. - Пробую мой десерт на вкус. Очень вкусно, малыш! Он залупил ему письку и осторожно и медленно, улавливая ритм, отогнул её назад, начал сосать. Анджела почувствовала, что забралась на горку и понеслась на санках вниз. Она закрыла глаза и вцепилась пальцами в белоснежную скатерть, чтобы не упасть. Нисаки медленно разделывался со своим новым блюдом, помогая себе руками. Он то лизал мальчишке попу, нежно дроча ему влажную письку, то сосал письку и вставлял в попу поочерёдно то один, то два своих пальца. Если же отрок совершенно изнемогал, Нисаки обсасывал мошонку и целовал весь доставшийся ему десерт, ожидая, когда Анджелка придёт в себя и сможет вновь выдержать основное сосание и лизание. Отрок стойко переносил мучительно-сладкие волны, терпеливо воспринимая пытку, устроенную ему Нисаки, который нежил мальчика, не давая ему кончить. Затем Нисаки стала одолевать сонливость, он опьянел совершенно и уже сам не смог сдержаться, как слишком сладко похлопал языком по сладкой мальчишеской залупе и слишком глубоко нажал пальцами в его попе на простату. Рубикон был преодолён, возврат невозможен. Анджела, давно уже высунувшая от сладкого изнеможения язык и закапавшая слюной всю скатерть, особенно громко застонала тонким голоском и начала кончать, брызгаясь, как послушная тёлочка. Нисаки споро подставил рот и выпил свой долгожданный десерт, разглядывая прищурясь прошлогодний резной листок, приставший к подошве левой анджелкиной туфельки. Он стянул Анджелу со стола, посадил к себе на колени. Анджела сонно обняла его за шею, прижалась, поцеловав в щёку, и они оба задремали. - Эй, ангел! Проснись! Проснитесь, ну пожалуйста, - разбудил Нисаки отроческий шёпот прямо в ухо. Нисаки открыл глаза: весь зал ресторана был заполнен шумной толпой. Все ели, пили, громко разговаривали и смеялись. Анджела уже вскочила и собирала посуду со стола. Нисаки оглядывался, удивляясь, откуда на этой планете взялось столько людей. Анджела с тарелками убежала, она бросала быстрые взгляды на Нисаки и розовела. Затем она чинно вышла и ходила между столов, записывая заказы вместе с другими официантками. Нисаки глядел на всё сквозь розовые очки; мир розовел от Анджелы. Нисаки всё-таки поднялся и пошёл на кухню, думая поговорить со сладким мальчиком или условиться о таком разговоре. Дверь в мойку была открыта, в большущей раковине стояли высокие стопки тарелок, лежала гора вилок и ложек. Официантки то и дело заносили посуду после обеда. Никого в мойке не было. Нисаки вошёл, отыскал фартук, облачился в него, включил воду и принялся мыть тарелки. Он счастливо насвистывал, взбивал пену, но как ни споро трудился, раковину полностью освободить от посуды ему не удавалось, потому что девушки залетали к нему всё с новыми и новыми приборами из зала. Прошло гораздо больше времени, которое обычно отводили на рабство в мире Нисаки. В окне стемнело. На ночном небе появились звёзды. Нисаки звякнул последней чайной ложечкой, умылся и закрыл воду. В тишине вошла Анджела: - Вот ты, оказывается, где! Пошли лучше домой! Твой заказ я провела по внутреннему прейскуранту, можно не оплачивать. На ней вновь были тугие короткие оранжевые штаны. На улице было душно и всё ещё тепло. Нисаки чувствовал в теле приятную усталость, а в душе — удовлетворение от общественно-полезного труда. Надо же, деньги у них тут, оказывается. После коммунизма это было непривычно. Фонари не освещали улицу полностью, к тому же повсюду возвышались кусты. Всюду находилась тень, и Анджелу нельзя было разглядеть. Она быстро рассказывала про свою планету и про свою жизнь. Оказывается, в ресторане обычно работает не Анджела, а её старшая сестра, но к сестре приехал парень из армии, у него отпуск очень короткий, и сестра уговорила Анджелу заменить её пару раз. - Он местный, солдат-то? - вклинился в галдение оранжевого галчонка Нисаки. - Из соседнего двора. Они там весь день почти сидят, - ответила Анджела. - А на ночь к вам домой приходят, что ли? - Да нет! - махнула Анджела рукой. - У нас родители же. Сестра со своим парнем в поле уходит; или в посадки. - А, это потому, что родители им ебаться запрещают? - догадался Нисаки. Анджела стукнула его и толкнула. Нисаки понял, что угадал правила в этом городе. Он выбрался из куста обратно на асфальт: - Как же мы с тобой сейчас тогда к твоим родителям пойдём, раз у вас так принято строго с этим? Пошли тоже в поле погуляем! Анджела молчала и думала, потом произнесла убеждённо: - Нет уж, в поле я не хочу, а то вдруг там мы сестру встретим. Пойдём искупаемся в карьере! Только мне нужно позвонить тогда родителям. - Они не спят разве? - Нет; меня ждут. Лицо у Нисаки стало растерянное и ошеломлённое. Нет, городские обычаи всё же не поддавались полному пониманию. Анджела, достав двухкопеечную монету, озабоченно вспоминала, где ближайший уличный телефон. - Придётся свернуть и через сквер до улицы Ленина. - Да ладно, давай так сообщим, - Нисаки настроил свой прибор, и после вспышки возникло изображение какого-то жилья изнутри; прямо в воздухе подрагивала внутренность комнаты. Анджела ойкнула, узнав свою квартиру. - Как это ты делаешь? Дверь в комнату стала отворяться, и Нисаки увидел человека зрелого возраста, в осенней рубашке, который не отрывал глаз от блокнота, листая его сосредоточенно на ходу. - Папа! - воскликнула Анджела. Мужчина поднял голову, но прежде чем взгляды всей троицы встретились, Анджелка метнулась к Нисаки и хлопнула ладонью по прибору. Изображение исчезло. - Нет уж, лучше давай звонить, - укоризненно заявила Анджела и продиктовала свой домашний номер. - Алло, пап! Это я! Папа, меня на работе оставляют до утра, так что я ещё не приду домой. Да нет, не в сквере, на работе же! Не знаю. Нет, со мной никакой такой девушки в белом, только официантки. А почему ты спрашиваешь? Нет, я не в сквере, я со сменой, картошку чищу. Анджела отстранилась от прибора. Она была разгорячена и как бы смущена присутствием свидетеля её отношений с родителями. - Знаешь анекдот? - сказала она Нисаки, стараясь быть как можно грубее и плоше. - Звонит мужик по телефону и спрашивает: «Прачечная?» А ему на том конце провода отвечают: «Хуячечная! Институт культуры!» Прежде чем они дошагали до конца улицы, где дома кончались и фонари кончались, Нисаки успел рассказать Анджеле, как купался в лимане и как лиман тряхнуло при столкновении миров. - Каких миров? - сказала Анджела. Они шли по тропинке, по пустырю, на котором лежали разбросанные камни, очень большие. Луна светила ярко. Нисаки показал на звёзды. - Так я и знала, - протянула Анджела. - А то ты и как женщина, и как мужчина! - А сама-то! - улыбнулся Нисаки. - Под сестру косит! Они поднялись по камням вверх, и Нисаки увидел, что тропинка дальше спускается в карьер, довольно большой и глубокий. Повеяло водным запахом, стало наконец-то прохладней. Анджела возбуждённо объясняла, что это вроде игры у неё. Нисаки только вежливо кивал. Луна теперь отражалась в водной поверхности. Анджела призналась, что ей очень нравится бывать в карьере, но ночью здесь она впервые. Со всех сторон уступами поднимались вверх тёмные стены, обнажая глину и камни. Чёрный круг сверху был заполнен звёздами, их можно было рассмотреть очень подробно. Снизу сияла лунная дорожка. Анджела, прыгая на одной ноге, стаскивала шорты. Нисаки снял сапоги и своё трико. Оказавшись без одежды, Анджела не выдержала пристального взгляда Нисаки и побежала к воде. Она сразу окунулась и поплыла по лунной воде. Нисаки, ступив в прохладную воду, ахнул, взбодрился, зашёл поглубже и нырнул. Поплыл, медленно с наслаждением догоняя Анджелу. Они плыли вдоль берега, и плеск от их рук и ног разносился по всему карьеру. Анджела показала Нисаки камень, на котором обычно сидят мальчики, доплывая до него и взбираясь на его плоскую верхнюю сторону. Они вылезли из воды и сели рядом, облитые лунным светом, капая звонкими каплями, расчёсывая пальцами друг другу мокрые русалочьи волосы. Оба глубоко дышали. Анджела вдруг вывернулась из-под нежной руки Нисаки и положила свои ладони на его грудь. Она посмотрела в глаза Нисаки вопросительно и прошептала: - Я, когда такие же у сестры видела, всегда хотела их потрогать. Можно? Нисаки притянул Анджелу и поцеловал её в лоб. Она сразу же стала гладить груди, щупать вставшие соски. - Ай, не так сильно, - простонал Нисаки, хотя ему и так нравилось тоже. - Ты просто спереди слегка сдавливай и тяни чуть-чуть. Звёзды как будто начали приближаться, заглядывая в карьер, а луна будто ещё больше дала своего серебряного соку. Пальцы Нисаки забегали по Анджелкиным плечам, рисуя на них далёкую мелодию приблизившейся звезды. Оба соприкасались языками, черпая по слюне будто вёслами, галсами двигаясь и кружась, виясь друг с другом. Так они пили друг друга на одиноком ночном каменном столе в сердце земли над водами, пока Нисаки не почувствовал, познавая тело Анджелы: «пора!» Он расставил ноги и впустил Анджелу, шумно дышавшую, шмыгавшую носом. Анджела сильно возбудилась и с силой вонзала и вонзала свою твёрдую длинную письку внутрь Нисаки, чей собственный хуй дрожал от сильного напряжения. Они кончили одинаково, жемчужно-серебряно, лежали навзничь, держась за одни мизинцы, смотрели на звёзды. Потом медленно соскользнули обратно в воду и успокоенными рыбами поплыли к берегу. - Как же ты там живёшь? - спрашивала Анджела. - Да так же. Вы ведь строите коммунизм? Анджела кивнула. - Мы тоже. Понимаешь, самое главное — это воспитание нового человека. Можно заставить, можно ограничить, но это всё не по-коммунистически. Чтобы человек сам хотел совершенствоваться, вот как надо жить. Это трудно, скажу я тебе, товарищ. Только получил в обществе положение, только привык руководить на одном месте, и сразу незаметно приходит лень. Ты как бы вхолостую начинаешь служить обществу, повторяешь вчерашние речи. Не говоря уж о том, что сам остаёшься без плода. А внешне кажешься окружающим настоящим коммунистом. А сам внутри уже начинаешь коммунизм ненавидеть и желать получать прибыль, эксплуатируя рабов. У меня есть подруга, не подруга, впрочем, а знакомый товарищ, общественница. Вот она — настоящий коммунист. Я с неё беру пример, признаюсь тебе. Я иногда слишком эгоистичен. Троечины вообще по сути эгоисты, я иногда даже жалею, что я троечин. Лучше был бы уж или женщиной, или мужчиной. Анджела возразила: - Ты не эгоист. А как тебя зовут?.. Нисаки? Что это? - Остров. Анджела молчала в удивлении от того, что только что произошедший лунный остров приобрёл своё очарование, будучи изречённым, потом вновь спросила: - А ты чем занимаешься на звезде? - Поэзией. - Вообще и я стихи пишу. Нисаки коснулся прибора и сказал: - Прочитай. Помнишь наизусть? Анджела помедлила, обвила голые колени голыми руками и, глядя на луну, нараспев прочитала про летние путешествия в полях, потом про рябину в снегу у Дворца пионеров, потом про крепкую мальчишескую любовь. Нисаки пожал ей руку: - Мне очень понравилось. Они сдвинулись и снова ласкались. Нисаки чувствовал, что Анджеле нравится верховодить, и радовался, поддаваясь ей, лёжа под нею, держа на себе её весёлый вес. Одновременно он размышлял о том, что бы это значило, что его прибор показал только что: стихи Анджелы не соответствуют посланиям, полученным с этой планеты. Утром Нисаки и Анджела оделись и вернулись в город по почти безлюдным улицам. Анджела привела его к себе домой, надеясь, что родители ушли на работу. Она вставила ключ в дверь с цифрами 284, оба вошли внутрь и мгновенно оказались в кругу домашней беседы, потому что в кухне, расположенной рядом со входом, сидели давешний человек из видения, то есть отец Анджелы, и женщина, его сверстница, то есть, скорее всего, мать, потому что всплеснула руками и произнесла обрадованно: - Сынок! Давай завтракать! - Мам, да я не хочу! Вот учительница хотела с вами встретиться, - затараторила Анджела, переобуваясь из городской обуви в домашнюю и протягивая Нисаки тапочки. Нисаки только головой покачал, но сапоги снял и вошёл в просторную кухню. - Добро пожаловать. А я мама Вашего школьника, Марина Сергеевна. - Женщина дружелюбно улыбалась, стоя у плиты с кастрюлями. - Вы по какому предмету? - спросил, поднимаясь из-за стола, анджелкин отец. - А то мы вроде не знакомы ещё. В школу-то мы ходим, и на родительские, и на субботнике вот были весной... Николай Михайлович! Не успел Нисаки придумать себе нормальное человеческое имя, как Марина Сергеевна в шутку стукнула мужа полотенцем по груди: - Вот пристал к педагогу! Нет чтоб за стол пригласить! Будете завтракать? - Вообще я в буфете обычно... - промолвил было Нисаки, понимая, откуда у Анджелы её способность верховодить, и сел за стол. Блюда оказались такими вкусными, что Нисаки только молча ел. Однако почувствовал-таки напряжение за столом, поднял глаза и увидел, что супруги напряжённо следят за ним. - Ах да! Я же хотела поговорить с вами. Вы знаете, ребёнком я вашим довольна. По части литературы вполне достойное развитие. Родители облегчённо вздохнули, и Марина Сергеевна сосредоточенно подготовила Нисаки добавки из кастрюлек. - Литературой это он в отца пошёл, - сказала она, ставя тарелку перед Нисаки и выпроваживая из кухни зашедшую туда было Анджелу, вручая ей стакан ряженки и пирожное на блюдце. Нисаки взволнованно повернулся к Николаю Михайловичу. Тот произнёс: - Я занимаюсь поэзией. Без отрыва от производства, конечно. Если Вы выписываете «Красный Шарикоподшипник», то могли встречать там мои стихотворения. - Да, мне прочли недавно произведения одного автора, и я, можно сказать, имею задание выяснить и авторство, и саму жизнь, которая оказалась интереснее того общества, которое мы все строим. Марина Сергеевна озабоченно заметила: - Вы имеете в виду интерес в органах? - Что? - переспросил Нисаки, невольно кладя ногу на ногу поверх своего выпуклого хуя. - В компетентных, - добавила она. - Антисоветчиком я никогда не был, - спокойно сказал Николай Михайлович. Нисаки быстро сориентировался и поставил ноги прямо. - Да и я бы не смогла отсоветовать кому бы то ни было пользоваться шариковыми подшипниками, если уж техника находится на данном этапе развития. Но и глядеть вперёд мы тоже должны, работая на благо коммунизма. Впрочем, автора мы пока не знаем, и можем лишь предполагать, наблюдать и изучать жизнь, устроенную на столь удивительных принципах. Мы, коммунисты, должны бы поддерживать больше разнообразия в воспитании нового человека, поскольку сознательность не может быть унифицирована, но каждый воспитывает свою собственную душу сам. Если же литература привлекается для воспитания, то автор мог бы проявить больше последовательности в изображении мира, в котором пустота сменяется толпами столь неожиданно, что звёзды трясутся. - Вот что я предлагаю, - ответил Николай Михайлович серьёзно. - Пройдёмте в гостиную, я познакомлю Вас со своими трудами. Маринушка, а ты как раз сына накормишь. Анджела в брюках ещё короче прежних забежала на кухню, а Нисаки пошёл по коридору следом за Николаем Михайловичем в уже знакомую комнату, на ходу настраивая прибор. - Анджелу-то не встретил? - услышал он удаляющийся вопрос Марины Сергеевны. - Нет, мам; учительницу вот встретил, - прозвучал в отдалении ответ отрока, которого Нисаки всё это время называл именем его старшей сестры. Нисаки сел на диван. Николай Михайлович оперся об оконную раму с ясенями и начал. Это был он. Прибор засветился, Нисаки тряхнуло, комната снова исчезла, появился алтарь. Сограждане весело и радостно приветствовали возвращение босого Нисаки. Всегдашняя мелодия четырёх солнц снова наполнила его естество. Он увидел Лигейю.