Послушный

      По огромному подъезду разносится громкий звук удара чего-то твёрдого о стену с последующим осыпанием осколков разбитого предмета на кафельный пол.       Чонин скрывает синяки на запястьях за растянутыми свитерами, разбитые в кровь коленки и царапины на щеках за тёмными штанами и детскими пластырями с рисунками разных мультиков, а режущую боль в душе за милыми улыбками, за которые дать бы ему сразу Оскара два.       Осевшего на плитку светловолосого парня на вид лет двадцати, закрывающего голову руками, чтобы острые части не прошлись по открытым важным участкам тела, резко дёргают наверх за ворот лёгкой толстовки, вынуждая встать на ноги, и тут же отвешивают сильную пощёчину, таким образом чуть ли не разбивая левую скулу.       Скрывает тщательно, не от мамы, которая находится за бесконечными звонками и сотнями километров от него, а от парня со старшего курса, что с первого же дня обучения Яна в этом заведении записался на роль заботливого хёна. И отписываться пока не планировал.       Голова встречается со стенкой с такой силой, что к голове алкоголь, текущий в данный момент по венам вместо крови, приливает, в ушах звенеть начинает, а в глубоких тёмных глазах – двоиться. Ещё бы чуть-чуть, и, возможно, сегодня иному миру где-нибудь в недрах жарящего текущей повсюду лавой и огнём Ада прибавилась бы ещё одна побитая грешная душа.       — Так и будешь молчать? — удар, ещё более сильный. И смыкающиеся на горле пальцы. Но изо рта всё равно не вырывается ни единого звука, лишь узкие лисьи глазки поблескивают какими-то нездоровыми искорками, и зубы смыкаются на внутренней стороне щеки, чтобы не допустить даже элементарного шипения. — Я же тебя на месте придушить могу, ты, мелкий…       — Думаю, на сегодня с этого поганца хватит, Джинхо-хён, — раздаётся с усмешкой откуда-то из расплывающегося пространства за спиной обидчика. — Он не сможет снова показать себя завтра посмешищем и подстилкой, если ты его на месте пришибёшь.       Хватка держащей парня руки слабеет, и, в конце концов, его отпускают, но тот не оседает на пол, как прежде, а лишь тихо кашляет и щурится, с трудом опираясь на стену и потирая горло.       — Завтра поговорим ещё, шавка.       Ян Чонин.       Именно так зовут парня, проводящего сейчас взглядом уходящую восвояси банду и тяжело опускающегося на пол, чтобы собрать осколки бутылки из-под какого-то дешёвого пива.       Нет, Чонин не законченный алкоголик и не «крутой» хулиган, которого «вызвали на забив и отмутузили». Ему вообще не нравится вкус пива, просто только алкоголь и тихие всхлипы в подушку под покровом ночи глушат вырывающиеся наружу уже несколько лет чувства. Хотя, первое уже тоже не особо помогает. И нет, ему не нравится избивать маленьких детей на заднем дворе и забирать у них вещи, как это делают некоторые ущемлённые в институте, а совсем наоборот. С первого дня обучения в этом городе такие взбучки для него — обычное вечернее времяпровождение. Иногда утреннее. И дневное.       Чонин сам до сих пор не понимает, чем таким насолил обществу, когда просто приехал из своего родного Пусана в Сеул, но в первый же день его почему-то невзлюбили все студенты. Была ли тому причиной чрезмерная доброта и доверчивость приезжего мальчишки или что ещё, факт оставался фактом. В первый же день его обманули и впечатали в стену, осыпав этим действием штукатурку прямо на и так светлую макушку.       В тот момент Ян твёрдо решил не верить никому в этом здании. Вообще никому.       И на следующий день вновь повёлся.       А после, подняв глаза с очень интересного для изучения пола на подошедшего к нему парня, шокировано замер, увидев на его губах мягкую, совсем не саркастичную улыбку, без намёка на какую-либо злобу. Старшекурсник представился Бан Чаном или же Крисом по австралийскому имени и отпечатался в памяти светловолосого мальчишки добрым взглядом, ярким заражающим смехом и тёмной рубашкой, просто первым же ключом отперев дверку в хрупкое сердце и поселившись там. Единственный человек, которому было не всё равно на тихого новенького.       Спустя какое-то время они разобщались и стали действительно хорошими друзьями, нападок в сторону младшего стало намного меньше, хоть они и не пропали до конца. Чан каждый день после пар сидел на каменном отступе не очень высокого забора, болтая ногой и думая о чём-то, а лишь только завидев Чонина в главных дверях, растягивал губы в той самой улыбке, которой он улыбался исключительно одному-единственному человеку. Маленькому лису-фенеку, как его начали некоторые называть из-за разреза глаз, формы лица и поведения. Ну, или малышу-хлебушку по ещё одному прозвищу.       — Хён, прекрати! — часто раздавался в просторных коридорах настоящий, а не наигранный задорный смех, когда старший вылавливал Яна в начале дня и без предупреждения начинал щекотать. Именно в уязвимых местах. — Хён!       — Скажи «пожалуйста», — улыбался в ответ тот, не оставляя даже одного, самого маленького, шанса вырваться из железной хватки цепких рук.       Возможно, только благодаря Чану парень был всё ещё жив и почти здоров. Не только физически, но и морально.       Только вот, Ян прекрасно знал об огромном количестве работы, которая сваливалась на старшекурсника, как и видел последствия этой самой работы. Знал о бессонных ночах и литрах горького кофе, что текли по венам этого парня вместо алой жидкости с простым названием «кровь», знал о тёмных кругах под глазами, тщательно скрываемых за тоннами тоналки, видел, как Крис зависал, глядя в одну точку, и засыпал на ходу. Чонин сказал бы, как ему страшно, как бывает пусто на душе, сказал бы, что не помогают походы к врачу и сигареты, сказал бы, почему вздрагивает из-за обычного поднятия руки, сказал бы всё-всё-всё. Но лучше уж он промолчит. Парня не хотелось загружать своими душевными проблемами лишний раз. Ян и не загружал, молчал стойко, как партизан, о побоях, синяки закрывал тканью, а на царапины говорил, мол, по неаккуратности порезался или ударился. Тупые и банальные отговорки, на которые Бан клевал, словно рыбка на крючок, трепля по волосам – это ещё учитывая, что сам был ниже – и искренне не понимал, все ли хлебные лисицы такие неуклюжие или Ян один в своём роде.       Тот же, в свою очередь, не понимал, как можно быть настолько наивным.       Но это всё слишком обобщённо, а сейчас Чонин лениво передвигает конечностями и обессиленно плетётся по пролётам лестницы наверх по этажам, плетётся, потому что лифт опять сломался, потому что ватные ноги уже не держат. Отпирает дверь и заходит в квартиру, а после выдыхает тихо, скатывается по стене и прикрывает тяжёлые веки, облокачиваясь о тумбочку и обхватывая колени руками. Отключается от мира. Через какое-то время поднимается и топает прямиком в ванную, ибо умывание и мытьё рук никто не отменял. А затем направляется на кухню снова заваривать какой-то чай и питаться чем-то рандомным из холодильника.       А на следующий день всё повторяется вновь.       Поход в институт, косые взгляды, угрозы с самого утра и перерыв на трепет сердца, потому что Чан опять ярко улыбается той самой особенной улыбкой, снова щекочет, снова таскает перекусы из ближайшего магазина и кормит не успевшего поесть дома Чонина, потому что «кушать обязательно надо хорошо». Снова мешает корейский с английским, интересуется разными ситуациями и рассказывает что-то сам. Несмотря на усталость от большого объёма работы выглядит и ведёт себя живее всех живых. А Ян улыбается в ответ, игриво морщит нос, когда старший рассматривает разноцветные пластыри и спрашивает, что произошло на этот раз, и пытается услышать что-то за своим стуком сердца. Чан будто бы этого оглушительного звука, бьющего по ушам, словно молнией, не замечает, дарит обнимашки, срывая с губ Чонина сдержанный выдох, потому что сердце начинает заходиться в приступах истерики крепкие руки сжимают хоть и легко, но прямо на синяках и свежих ранах, и прощается, извиняясь за то, что из-за срочной сдачи чего-то не может подождать в конце дня, спеша на свои пары. И счастье вновь сбегает вместе с ним, заканчиваясь на лёгкой улыбке и кивке головы.       Время на лекциях течёт медленно, тянется, словно новенький, только что купленный слайм, пересыпается, как песчинки в песочных часах, и приходит в своё обычное движение только когда Ян уже оказывается вне учебного заведения, каким-то магическим образом избежав нежелательных встреч.       Только тогда, когда парень примерно к одиннадцати часам вечера бредёт по незнакомым улочкам города рядом с, кажется, бесконечной дорогой, ведущей буквально в никуда, ёжась от прохладного октябрьского ветра, отвлекается лишь на незамысловатые слова песен, играющих в одном подключенном к телефону наушнике.       Только тогда, когда где-то позади громкие крики возле дороги прерывают шум и так нечасто проезжающих машин, отравляют воздух и залетают в лёгкие, заставляя задержать дыхание. Чонин узнаёт эти голоса. Резко и на автомате становится страшно, ведь сбежать отсюда явно некуда.       Встреч избежать всё же не получается.       — Хей, мелкий! — совсем близко, буквально в паре метров за спиной. — Ну-ка притормози.       Неожиданно для самого себя останавливается, будто врастая в землю.       Он обещает быть очень послушным. Только, пожалуйста, не надо…       И пусть Ян будет чуть ли не распят на расписанной какой-то дешёвой краской и обвешанной объявлениями стене в подъезде – своём или холодном и незнакомом, не так важно – или избит до полусмерти, бежать – самая плохая идея из всех тех, что могли бы прийти в голову в данной ситуации. Станет только хуже.       Холодно рукам, по спине пробегает явная дрожь от осознания, что парень тут совсем один, рядом никого, а редко проходящие мимо люди, кажется, абсолютно ничего не замечают и равнодушно бегут по своим делам дальше.       Парень прикрывает глаза и мысленно считает до трёх, а после его, как обычно, приветственно впечатывают в стену, закрывая путь к отступлению.       К глазам предательски подступают солёные капли, но Чонин пока держится, уводя размытый взгляд куда-то за спины обидчиков.       Как ему надоели эти попытки казаться безразличным.       — Что, думал от нас сбежать? Плохо-плохо. Но, если извинишься, как следует, и вежливо назовёшь меня хёном, я подумаю, прощать тебя за эту выходку или нет, Йени, — всё тело буквально прошибает током при таком обращении и слове «хён», ведь они ассоциируются лишь…       Видимо, то обещание было дано слишком поспешно.       — Не смей, — тихо и сквозь зубы, но зато вполне уверенно.       — Что ты сказал? — тот немного удивлённо, но насмешливо скалится, наклоняясь чуть ближе, чтобы расслышать, что вдруг решил сказать обычно молчащий тихоня.       — Не смей так называть меня, — громче и жёстче, со стальными нотками в голосе.       Будь, что будет.       — А то что? Позвонишь своей мамочке?       Ян бьёт наотмашь настолько, насколько возможно в этой ситуации, с силой заезжая коленкой по чужому паху, заставляя согнуться в три погибели, держась за ушибленное место.       — Я никогда не скажу по отношению к тебе «хён», животное.       Как и ожидалось, парню вновь прилетает звонкая пощёчина, уже от другого человека, за которой следует удар головой о стену. Опять.       — Ты что о себе возомнил, щенок? Смерти захотел?       — Сам виноват, — огрызается парень в ответ, чувствуя противное жжение в районе затылка и жмурясь, пытаясь убрать неприятное потемнение в глазах.       — Борзый какой стал, — процеживает сквозь зубы один из хулиганов. — Видимо, шавок ничему жизнь не учит.       — Зато вас научит статья и срок за решёткой.       Но Яна, похоже, правда жизнь не учит.       — Если тебя после этой ночи найдут, малыш. Всем ведь плевать, кому какое дело, что пропадёт один малец.       — Раз мать не научила вежливости, придётся взяться за дело нам.       Тело вновь прошибает разрядом, но в живот так же бьют, а в мягкие губы тут же впиваются остервенело, кусают больно, до крови, затыкая парня, чтобы тот даже не думал начать что-то говорить, рукой пытаются пуговицы на светлой рубашке расстегнуть, после просто забивая и разрывая ткань. Стук пуговиц о холодный тротуар из-за шока отдаётся в ушах слишком громко, а по щекам Чонина нежданно-негаданно слёзы – солёные и холодные капли, медленно скатывающиеся вниз, к самому подбородку.       Кажется, парень вновь осознаёт всю серьёзность ситуации только сейчас, пытаясь оттолкнуть от себя прижимающего его к стене громилу, но проваливаясь с этой задачей. Он был готов к избиению, но к такому…       Когда тело дрожит от холода, а чужие противные руки шарят по открытой коже на животе, задевая совсем новые синяки, в голову бьёт мысль о том, что здесь, похоже, поможет лишь чудо.       Чудес не бывает.       Так Чонин думает до того момента, когда слышит шум тормозящей недалеко машины и голос. До боли знакомый голос.       — Вы что творите? — фраза, выкрикнутая наполовину на корейском, наполовину на английском с чётким австралийским акцентом.       Сердце в пятки уходит.       — Ребят, шухер, валим!       Давление исчезает, когда из полицейской машины выскакивает пара парней: один, что пониже, в форме и с оружием, а второй в лёгкой повседневной одежде, тем не менее, не производящий впечатления слабого человека, не способного дать отпор, а совсем даже наоборот.       — Чанбин, давай за ними, — хлопок двери от говорящего, когда тот, что пониже кивает, тут же садясь обратно.       — Минхо, гони, — слышен лишь обрывок фразы, когда машина с воем сирены срывается с места, устремляясь за сбегающими.       А ватные ноги Чонина наконец не выдерживают, подкашиваются, заставляя своего обладателя обессиленно упасть прямо в крепкие руки подбежавшего.       — Йена? — Чан шокировано ловит парня, приподнимая его лицо и аккуратно оглаживая щёку, заглядывает прямо в глубокие глаза. — Что ты тут делаешь?       — Хён, я… — обеспокоенный изучающий взгляд цепляется за кровоточащие губы и разорванную рубашку, замирая на них.       — Вот же… — Крис сразу стаскивает с себя куртку, накрывая ей парня и до конца застёгивая на молнию, чтобы хоть как-то прикрыть оголённые участки тела от холода. — Они успели что-то сделать? Ты ранен?       Ян обессиленно качает головой, не говоря ничего, на подсознательном уровне прижимаясь к старшекурснику. Чан хороший. Чан не обидит.       — Мой дом недалеко, сегодня переночуешь у меня, — аккуратно подхватывает парня под колени и спину, стараясь ненароком не причинить боли, и поднимает, словно пёрышко, про себя удивляясь такой лёгкости и направляясь куда-то вниз по улочке. — Почему же ты мне не рассказывал об этих ситуациях, Йена? Хотя я мог бы и сам догадаться… Из-за меня ты страдал столько времени. Прости, я виноват.       Ну вот, он теперь себя винит, что ж такое.       — Сколько тебя так?       — С первого дня обучения, — еле слышно и устало, но Чан всё прекрасно слышит, меняясь в лице. — Я просто не хотел загружать тебя, хён. У тебя и без меня много работы, я думал, что и сам справлюсь.       — Йена… — вновь этот тон и, кажется, взгляд, который Ян чувствует через закрытые глаза. — Как же ты не понимаешь, ты для меня намного важнее работы. Был и есть. Я не переживу, если с тобой что-то случится, так что, пожалуйста, доверяй мне и рассказывай всё. А я буду стараться оправдывать это доверие.       И тишина. Больше никто ничего не говорит, лишь безмолвно передвигаясь по улице прямиком к дому Криса.       — Хён… — через пару минут Чонин всё же обессиленно приподнимает тяжёлые веки, ближе прижимаясь к старшему в попытках спрятаться от пробирающего до костей даже сквозь куртку ветра.       — Спи, тебе нужен отдых. До моего дома совсем немного осталось.       — Ты злишься?       Вместо ответа Чан переводит взгляд на бледное лицо с не по-детски острыми скулами и выразительными даже в таком состоянии глазами. Ян давно уже не ребёнок, но желание оберегать его от разных проблем, подкроватных монстров и плохих людей осталось и, видимо, останется на всю жизнь.       — Хён… — тихо-тихо, будто бы маленький мальчик, рассказывающий, где спрятал очень вкусную конфету.       — А?       — Я люблю тебя.       И отключается окончательно, оставляя застывшего посреди улицы Чана одного.       Кажется, начинается дождь, ведь на асфальт падает маленькая холодная капля. А потом ещё и ещё.       — Я тоже тебя люблю, — всё же срывается с губ, когда Крис отмирает, прижимая Яна ближе, чтобы не промок, и возобновляя движение. — Со дня знакомства. Люблю всем сердцем. И буду любить всегда.       Чонин послушный. Но только теперь это золотое правило будет распространяться лишь на весёлого и красивого старшекурсника со сверкающими, словно самые драгоценные камни, добрыми глазами и лёгкой улыбкой, которую он показывает лишь одному-единственному человеку. Ян Чонину.