В самом расцвете любви

       — Что, пойдем и сегодня в клуб? — спросила Кира после звонка. Илон сложил последние учебники в рюкзак, застегнул его и кивнул.        — Да. Почему-то писать иероглифы оказалось не так скучно, как может показаться на первый взгляд.       — О, согласна! Я правда восхищаюсь людьми с каллиграфическим почерком! — вздохнула Кира.        — Вот-вот, у меня же постоянно руки трясутся.       Кира согласилась с Илоном и они вдвоем направились в свой клуб. Леонард был уже там, поэтому, когда двое зашли, вся болтовня прекратилась, и кабинет окутала тишина, преисполненная сосредоточенностью.       Илон со вздохом отложил еще один листок в сторону. На нем иероглиф «море» расплылся черной калякой по всему листу, словно капли воды ветром разметало. Он, к слову, пишет его в четвертый раз, но он становится только хуже и хуже. Мимолетный взгляд на край Леонарда — безупречные черные линии, словно напечатанные, а не от руки написаны. Парень вздыхает вновь, еще тяжелее, и кладет перед собой чистый белый лист. Прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться и в уме извиняется перед невинной бумажкой — сейчас он и ее тоже испортит, а потом останется лишь выкинуть — скомкать или вообще сжечь.       Кира давно ушла, решив себя не мучать. Она же вспыльчивая, поэтому быстро разозлилась, со злостью написала кучу еле разборчивых иероглифов и убежала, всем видом показывая, как ей все равно на кривые линии. После ее ухода Илон начал портить все еще сильнее — ему вообще хотелось отложить кисточку куда-нибудь подальше и наслаждаться уверенными движениями восхитительных рук. Он настолько зацикливался на этом, что на какое-то время мог так и замереть, уставившись в пустой лист. Да куда угодно, лишь бы не поднимать взгляд: Илон знает, что попросту не сможет его отвести.       В груди опять все зачесалось, и рука дрогнула от неприятных ощущений.       — Почти… получилось… — Илон прикусил щеку от досады. Его «море» наконец аккуратно собралось в целостный иероглиф, вместо отдельных линий, которые будто не были связаны между собой, и вот на тебе. Последние штрихи получились дрожащими и по толщине не такими, какими нужно было.       Леонард в этот момент тоже закончил писать свой знак. Он отложил листок, чтобы чернила высыхали, и заглянул в работу Илона.       — Ну надо же, — удивился он. — Действительно, совсем чуть-чуть не хватило.       — За весь день, это единственный раз, когда у меня вышло что-то… ровное и красивое. Но как всегда… Мне правда интересно, почему же у вас иероглифы такие… идеальные, как будто не человеком написаны? — Илон взглянул на чужой листок и еле сдержал вздох восхищения. Все же, у его идеального учителя и иероглифы идеальные, несомненно.       Леонард облокотился на спинку стула, скрещивая руки на груди и протяжно вздыхая. Он перебирал в голове воспоминания о том, как он учился писать иероглифы и искал слова, как лучше объяснить это Илону.       — Мне вообще это занятие с детства нравилось, — наконец произнес учитель. — Иногда, читая книги, мог забыть, что читал, пока иероглифы разглядывал. И, конечно, захотелось попробовать тоже написать что-то красивое. Глупо было надеяться, что так сразу и выйдет идеальное слово, но я тогда так сильно расстроился… Очевидно, что для любого дела необходимы навыки. Я практиковался о-очень долго, даже по ночам тайком бывало, за что мама меня ругала… — при этих словах он слегка улыбнулся. — А ты, Илон, еще совсем новичок, так что… Чтобы меньше расстраиваться, нужно ставить цели, соответствующие твоему уровню. Практикуйся, пиши больше, тут остается только время. Но даже так… У меня и сейчас бывают периоды, когда не могу и кисточку удобно уместить в руке. Я думаю, что главное в таком деле — внутреннее спокойствие. Ты должен понимать сам себя, разобраться с тревогами и переживаниями. Например… сегодня ты писал иероглиф «море». Оно ведь всегда меняется — в какие-то дни спокойное, штиль, а в иные — буйное, волны так и гремят, разбиваясь о скалы. Твоя душа — тоже своеобразное море. Если у тебя внутри царит шторм и ветер мечет воду то туда, то сюда, очевидно, что это отразится и снаружи. Как отражается на твоих иероглифах. Поэтому стоит сначала усмирить эту бурю, привести мысли и чувства в полный порядок, и это ты заметишь разницу. Может, руки станут меньше дрожать.       Леонард закончил говорить, продолжая легко улыбаться. Илон почесал место около сердца, хотя от зуда это не помогло. Прочищая горло от подходящего кашля, он подумал, что сегодня влюбился еще сильнее, и странная, неопределенная грусть охватила все тело.       — Спасибо вам. Я теперь правда понимаю. Я лучше закончу на сегодня. Все же привести мысли в порядок не так просто…       Не так просто, когда причина твоих беспокойств и переживаний сидит прямо напротив тебя! Илон со вздохом собрал свои вещи и приготовился уходить.       — Если тебя что-то сильно тревожит, ты всегда можешь рассказать мне, — вдруг произнес Леонард напоследок. — Я найду способ помочь, если нужно. Я же твой учитель.       Илон вздрогнул и замер у двери, вцепившись в ручку портфеля. Он мог бы и не напоминать. Илон знает это, вспоминает постоянно и чувствует только одиночество по вечерам. Он — всего лишь ученик, а Леонард — только учитель.       — …Конечно, я поделюсь с вами, если это что-то серьезное, — рыжик обернулся и немного улыбнулся, кивая. Однако после этого словно сорвался с места и пулей вылетел из кабинета, бросив потерявшееся «до свидания».       Его сердце все никак не унималось. Оно продолжало больно сжиматься и зудить. Кашель также щекотал горло, и Илону вдруг показалось, что с этими симптомами явно что-то не так. «Сходить бы в больницу…» — подумал он, вспоминая планы на будущую неделю. «Кажется, не будет времени…»       Всю дорогу домой парень усердно думает. Прийти к внутреннему спокойствию… Что ему для этого сделать? Мысли путаются даже сейчас, он еле сдерживает слезы, проглатывая нервные комки, от чего горло уже болит.       Дома… иероглифы выходят даже еще хуже, чем в его самый первый раз. Илон пытался таким образом отвлечься, полностью избавиться от беспокойств, которые за этот вечер его полностью вымотали, но, судя по всему, это явно был не лучший способ забыться. Когда мама зовет его ужинать, он замечает, что его голос слегка хрипит и дышать стало тяжелее. Может, он просто так перенервничал? Илон вспоминает слова Леонарда. Рассказать ему все? Ну, о своих чувствах. Может, тогда его иероглифы тоже стали бы похожи на глупые, бессвязные линии, выдавая волнение с головой. Учитель обещал, что найдет способ помочь… Как бы он тогда поступил? А может…       Нет-нет, Илону даже думать о таком нет смысла. Может ли такое быть, чтобы его любовь оказалась взаимной? Ответ очевиден. Леонард так ясно очертил границы, которые пересекать не то чтобы нельзя — просто незачем. Учитель и ученик. Вот, кто они друг другу. Что в школе, что после школы. Чувства Илона… абсолютно неправильные, совершенно недопустимые. Гораздо лучше бы вышло, если б он действительно влюбился в Киру, как шутили одноклассники.       Но… Он не хочет. В сердце Илона внезапно рождается чувство, которое говорит ему только одно: никто, кроме Леонарда, ему не нужен, поэтому он не хочет любить другого.       Рыжик роняет палочки и вздрагивает. Приступ сильного кашля находит на него так внезапно, совершенно из ниоткуда… Это, скорее, не обычный кашель, а попытка прочистить горло? Как будто какой-то сор залетел в самую глубь и перекрыл дыхательные пути. Слезы на глазах, неприятный металлический приступ во рту… Илон тяжело дышит, когда все отступает, хотя странный зуд в груди и в горле никуда не делся. Мама и папа с нескрываемым беспокойством глядят на сына.       — Боже мой, все хорошо?! — мама сама чуть не подскочила, желая как-то помочь парню. Илон кивает.       — Да… — хрипло отвечает он. — Просто простуда, наверное. Осень, как-никак.       — Не сказал бы, что у тебя плохое здоровье. Пей таблетки, а еще лучше — закаляйся, — с серьезным видом заметил отец.       — Какие «закаляйся», пап… — Илон вздохнул. Он спокойно доел ужин, после чего сделал теплого чаю и вернулся в комнату. Грустные мысли о его невзаимных чувствах вновь заполонили голову так быстро, что он и моргнуть не успел. Тем не менее, приходилось как-то их разгонять, ведь толку-то хандрить? Леонард его от этого не полюбит…       «Ха-а… Может, заставить его полюбить меня как-нибудь?» — усмехнулся Илон про себя. Это, конечно, пустые мечты, ведь даже если ему и удастся это, сколько проблем это доставит ему, как учителю? …Вот опять. Абсолютно все говорит только о том, что Илону нельзя испытывать такие чувства.       Понедельник, вторник, среда… Все дни проходят одинаково. Кира болтает со своими подругами, и Илон присоединяется только лишь для того, чтобы не думать о Леонарде. Это правда стало невыносимо. Он ложится спать с мыслями о нем, просыпается с такими же мыслями в голове, будто они застыли на ночь и ожили только утром. Об учебном дне и говорить нечего. Он старался вникать в урок хоть немного, но то, как он сегодня уложил свои волосы, и как из них порой выбивается маленькая едва заметная прядка, как забыл поправить воротник серого пиджака, как аккуратно держит книгу… Это все было интереснее литературы. Но нет, он все же слушал! Его голос… а не урок.       Все это так выматывало и к четвергу превратилось в почти настоящий ад. На этой неделе Илон сходил в клуб только один или два раза, потому что каждый раз, стоило ему сесть и начать писать что-то, ненавистный кашель сдавливал горло тугими нитями, дышать становилось так тяжело… Илон ничего не понимал. Он пил таблетки, сиропы, прыскал все, что под руку попадалось, и ничего из этого не помогало. В четверг Кира вдруг сказала, что Илон хрипит, будто курит уже лет двадцать, и что пора прекратить бесполезное самолечение. Парень согласился и пообещал сходить завтра в пятницу в больницу после уроков.       — Ага, литература последним… — вздохнул Илон, выкладывая на парту учебник. — После нее в больницу.       — Надумал, наконец? — спросила Кира. — И хорошо. А то, знаешь ли, не хочу, чтобы ты и меня заразил! — она нахмурилась, скрестив руки на груди. Могло прозвучать грубо, но Илон посмеялся немного, зная, что она так по-своему беспокоится. Ему даже стало легче от осознания, что ему повезло иметь такую хорошую подругу.       Звонок на урок словно подали раньше положенного. Парень смотрит на часы и не замечает ничего необычного. Минута в минуту. Зашел в класс улыбающийся Леонард, и Илон тоже ненамеренно приподнял уголки губ. Красив, как и всегда. Он снова жадно ловил каждое его слово, малейшее движение, подмечал что-то. И как Леонарду только удавалось каждый день показывать себя с новой стороны? Даже маленькой детали было достаточно, чтобы узнать нечто такое, о чем раньше он даже и не подумал бы. Илон мечтательно вздохнул.       «Что-то в горло попало…» — было последней его осознанной мыслью.       Сначала внезапная колющая боль подступила к горлу, не пропуская кислород. Парень вздохнул еще раз и резко закашлялся. Сильнее, чем когда-либо. На этот раз он отчетливо ощутил стенками горла инородный объект, его телу абсолютно не принадлежащий, но идущий изнутри. И он пытался проглотить его обратно, но это вызывало только противоположный эффект: кашлять хотелось еще сильнее, и Илон почти на подсознательном уровне заподозрил, что вот-вот выплюнет кровь. Наверное, это сравнимо с комом в горле? Только не в смысле фразеологизма…       Все ребята немного времени молча наблюдали за страдающим одноклассником. Кира тянула к нему свои дрожащие руки, но из-за страха не могла к нему дотронуться даже кончиками пальцев. Вблизи это выглядело еще страшнее. Илон одной рукой держался за свое горло, другой сжимал бежевую кофточку там, где сердце до тех пор, пока Леонард не бросил учебник и не подбежал прямо к нему, бесстрашно хватая того за плечи. Едва-едва касаясь, надеясь, что он никак не потревожит его еще сильнее.       Илон вообще не понял, что и как произошло, он стал потихоньку приходить в себя только когда осознал, что ничего больше не мешает дышать. В его голове все было еще слишком размыто, ни одной связной мысли. Тишина в классе напрягла его, и он попытался открыть глаза. Они были застелены слезами, ресницы с заметной дрожью разомкнулись… и тут же сомкнулись обратно. Правдой ли было то, что он увидел?       Паникуя, Илон схватился инстинктивно за руки Леонарда, сжимая их крепко и слабо всхлипывая, он резким, неосознанным движением попытался отпрянуть от парты как можно дальше, но учитель придержал его. Сам он с ужасом смотрел на кровь, перемешанную с маленькими цветочными лепестками, которая лужей растеклась по столу и даже перебралась на половину Киры, кое-где капая на пол. Сама девочка, как и весь класс, по-настоящему оцепенели, и кабинет охватила гробовая тишина, нарушаемая всхлипами и вздохами Илона, который старался прижаться к своему учителю как можно сильнее. Он не знал, что это. Не знал, отчего это. Не знал и, по правде говоря, знать не хотел.       — Пойдем в медпункт, Илон… — прошептал Леонард, поглаживая спину ученика. Парень кивнул. Оба на ватных ногах поднялись и направились на выход.       — Кира, позови, пожалуйста, дежурную, — сказал учитель напоследок, не желая, чтобы девочка находилась так близко с этим кошмаром. Кира послушно кивнула и покинула класс, словно робот.       — Где же она… — вздыхал раздраженно Леонард, ожидая медсестру, что безо всяких забот исчезла и заперла свой кабинет. Он хотел было подойти к дежурной и спросить у нее запасные ключи, но не смог сдвинуться с места — Илон вцепился в его пиджак мертвой хваткой.       — Не уходите… — прошептал он еле слышно. У Леонарда сжалось сердце от сочувствия, и ему ничего не оставалось, кроме тихого ожидания. Благо, медсестра быстро вернулась.       Женщина была очень удивлена, увидев парня в таком состоянии и дала ему для начала успокоительные. Илон бесконтрольно трясущимися руками держал стакан и пил воду. Врач сказала ему отдохнуть и позвала Леонарда в коридор.       — Расскажите мне, что случилось? Что-то серьезное? — сразу же спросила она.       — Я… не знаю, — Леонард тревожно выдохнул. — …Похоже, что так и есть. С виду с ним все было хорошо, а потом он вдруг… закашлялся…       — И? — женщина с серьезным видом слушала учителя. — Он… покашлял кровью?       Леонард вздрогнул, как только увиденная картина вновь всплыла в памяти. Судя по всему, цветы в крови будут еще долго его преследовать.       — Так и есть, но еще… там были цветы.       Глаза медсестры широко распахнулись, она прикрыла рот рукой от шока.       — Вы серьезно? Вы ведь понимаете, что это может означать?       Мужчина сжал руки в кулаки, уставившись в пол. Конечно, он знал, но вот верить абсолютно отказывался.       — Это, скорее всего, та редкая цветочная болезнь. Я никогда раньше с ней не имела дела, поэтому не хочу ставить точный диагноз… Для этого нужно обращаться в специальную клинику.       Леонард кивнул. Дверь врачебного кабинета заскрипела, и оттуда показалась рыжая макушка.       — Илон! Вернись, тебе лучше не вставать! — учитель и медсестра сразу запаниковали.       — Я просто беспокоился, ведь не знал, куда вы ушли, учитель… — прошептал Илон.       — Послушай, — начала женщина, присаживаясь рядом с койкой парня. — Ты должен позвонить своим родителям и вмести с ним отправиться в больницу. Я не могу поставить тебе точный диагноз, но буду верить, что все обойдется.       Илон слушал все остальное, находясь в странном тумане. Белая пелена окутала его с ног до головы и поместила в кокон, где он отказывался осознавать происходящее. Учителя ему что-то говорили, даже Кира приходила, но все, что он способен был разглядеть — невероятно грустный взгляд Леонарда. «Это не может быть правдой», — думал Илон, сидя в школе. Думал он так и в машине родителей, которые везли его в больницу, так и продолжал думать, даже проходя рентген легких.       «Это правда», — ему пришлось осознать это, когда он держал в руках снимок, в котором так легко было видно пока еще маленькие, вьющиеся цветочки.