Cry about me later

pov Мэлл

      Я закрываю глаза и наслаждаюсь редкими порывами ветра. Он, словно невидимыми пальцами, копошится в моих волосах. Гул моторов смешался с криками чаек, парящих над Ист-Ривер. Аномально жаркое лето все ещё не покинуло Нью-Йорк, даря городу обилие солнечного света. Спертый воздух является логическим продолжением такого подарка. Люди практически задыхаются от городского смога, выхлопов автомобилей и запаха пота. Только когда солнце опустится за горизонт, можно будет спокойно сделать вдох.       Открываю глаза, и моему взору предстает отличный пейзаж: Бруклинский мост, как и Южный Манхеттен, в лучах умирающего солнца. Небо играет многочисленными красками заката: желтыми, местами пурпурными, коралловыми с белыми крапинами. Высоко на мосту, прямо на одном из крепительных тросов, сидит чайка. Я не успеваю сфокусировать зрение, чтобы разглядеть её, как она срывается и камнем летит вниз. Что-то в её падении завораживает меня, притягивает внимание. Закрываю глаза, прежде чем птица рухнет в воду.       Чувствую невесомое, едва уловимое прикосновение пальцев к моему плечу и улыбаюсь. Обоняние улавливает знакомый аромат корицы, мяты и дыма. От последнего я немного хмурюсь. Пальцы на моем плече продолжают движение, медленно перемещаясь к ключицам. Электрический заряд проходит по телу, оставляя за собой шлейф из мурашек. Большая ладонь ложится на мою талию, медленно перебираясь к другой её стороне. Вторая рука, чуть выше, повторяет маневр первой, и вот я уже прижата спиной к мускулистой груди.       — Я знал, что найду тебя здесь, — приятный мужской альт еле слышно шепчет мне на ухо, щекоча теплым дыханием. Откидываю голову на плечо владельца бархатного голоса и тянусь губами к его подбородку, оставляя легкий поцелуй. Он склоняет голову ко мне и оставляет такой же на моих губах. Открываю глаза, вновь устремляя свой взгляд на Манхеттен.       — Тэхён? — от звука собственного голоса становится немного не по себе, настолько он пуст и отстранён сейчас. Понимаю, что мужчина тоже замечает это и слегка хмурится. Отвожу глаза, не позволяя нам встретиться взглядами.       — Мэлл? — он сильнее прижимает меня к себе, не сводя с меня глаз.       — Птицы когда-нибудь падают?       Он недоумевающе смотрит на меня несколько секунд. Затем открывает рот, будто хочет что-то ответить, но так и не издаёт ни звука. Ещё несколько минут мы молчим. Тэхён первым нарушает тишину, тихонько шепча, будто разговаривает сам с собой:       — Мне никогда не было так хорошо с кем-либо.       На какую-то долю секунды мое сердце в буквальном смысле останавливается. Я пропускаю выдох. Мне совершенно не обязательно что-либо отвечать. Молчание между нами всегда будет чем-то сокровенным и необъяснимым. Сумерки постепенно сгущаются, на небе уже появляются первые звезды. По ту сторону реки, из окон небоскребов уже льется свет. Постепенно ярких точек становится все больше, они затмевают собой даже самые яркие небесные светила.       Внутри меня плотно засело тревожное чувство страха. Душа мечется в разные стороны, словно бабочка, ударяясь о ребра. К горлу подступает ком, слезы пеленой застилают глаза. Я часто моргаю и пытаюсь сделать глубокий вдох.       — Что случилось, Мэлл? — Тэхён поворачивает меня к себе, ладонями охватывая мое лицо. Его карие глаза теперь беспрепятственно изучают мои. Когда он не получает вразумительного ответа, то вновь прижимает меня к себе.       — Я боюсь, Тэ, — мой голос дрожит, а слова получаются неразборчивыми. Паническое состояние постепенно захватывает меня с головой. — Не спрашивай ни о чем. Я сама ничего не понимаю. Просто боюсь.       Все мое тело дрожит, из груди доносятся только тихие всхлипы. Двумя пальцами он придерживает мой подбородок и заставляет меня посмотреть на него. В его глазах я могу прочесть непонимание, растерянность и боль, однако что-то в них преобладает над этими чувствами. Нежность. Я вздрагиваю, когда он начинает говорить:       — Я люблю тебя, Мэлл, — улыбается Ким и трётся своим носом о мой. — Я осел, потому что никогда прежде не говорил тебе об этом.       Не разрываю зрительного контакта между нами и почти не дышу. Теплое чувство внутри обволакивает мое сердце. Инстинкт самосохранения отчаянно просит меня не признавать своей слабости перед ним. Я пытаюсь выкинуть из головы все мысли и решительно, хоть и очень тихо, отвечаю:       — Я люблю тебя, Тэхён, — все же перебарываю себя, едва слышно добавляя: — Очень люблю.       Он лучезарно улыбается и целует мое лицо, каждую его клеточку. Как бы я хотела, чтобы все мои мнительные страхи исчезли сейчас, испарились. Но они плотно засели где-то внутри меня, разъедая душу до основания.

***

      Едкий дым проникает ко мне в легкие, вытесняя из них кислород. Помещение переполнено взволнованными людьми. Они часто кашляют и шумно глотают ртом воздух. Слышен детский плач, крики взрослых. Все это будто в тумане. Из-за дыма я не могу увидеть что-либо дальше вытянутой руки.       Прохожу в сторону кухни, беру полотенце и смачиваю его водой. Горло и нос раздирает от огромного количества углекислого газа в организме. Делаю один вдох сквозь полотенце. В комнате безумно жарко. Я расстёгиваю несколько пуговиц блузки, в надежде, что это поможет. Со лба скатываются капельки пота. Я бы хотела снять туфли на каблуке, но пол слишком раскалён.       Я могу чувствовать, как кислород покидает мой организм. Беру пару бутылок с водой и полотенец, выношу их назад в зал. Раздаю их посетителям. Многие высовываются в открытые окна в попытке вдохнуть как можно больше чистого воздуха. Температура растет ежесекундно. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Создается впечатление, что голова сейчас расколется на две половины. В ушах звенит, глаза не прекращают слезиться. Я понимаю, что меня стошнит и как можно быстрее возвращаюсь на кухню.       Мне кажется, что вместе с остатками жидкости мой организм покинут и внутренние органы, в попытке найти кислород. Веки становятся слишком тяжелыми. На секунду закрываю глаза и с трудом открываю их снова. Я не чувствую страха. Старательно вытираю пальцами струйки крови из ушных раковин и вновь закрываю глаза. Я уже готова сдаться и не открывать их больше, но слышу знакомый голос: «Мэлл!».       Такой родной, чуть хрипловатый голос зовет меня. Оглядываюсь по сторонам, но не замечаю никого поблизости. Собираюсь с силами. Пошатываясь, иду на звук. Все вокруг начинает трястись. Слышно шипение горящего метала и звуки лопающего стекла. Но гораздо громче до меня доносится его голос. Зажмуриваюсь и, когда вновь открываю глаза, вижу Тэхёна.       Он там, прямо за стеклом окна. У него расправленные белые крылья, как у чайки. Мужчина приветливо улыбается и протягивает мне руки на встречу. Помещение сотрясается так, что стены вот-вот рухнут, но меня это уже не интересует. Я иду навстречу Тэхёну. Открываю окно. Слышу его тихий настойчивый шепот: «Только не смотри вниз». Я послушно киваю головой. Он еще раз окликает меня, на этот раз громче. Тянусь ему навстречу. Наши руки почти соприкасаются. От тряски в здании я немного покачиваюсь из стороны в сторону. «Мэлл». Я решаюсь и делаю шаг вперед.       — Мэлл! — я просыпаюсь от громко крика Тэ. Он встревоженно смотрит на меня, тряся за плечи. Я две секунды пытаюсь понять, где я и что происходит. Вокруг темно, я сижу на нашей кровати, а за окном светит луна. Громко рыдаю, сильно прижавшись к Киму. Он нежно поглаживает меня по спине и тихо шепчет:       — Все хорошо, Мэлл. Я рядом, — его поцелуи порхают по моему лицу, губами собирают слёзы. Его волнение выдают трясущиеся руки. — Все хорошо, слышишь? Это просто кошмар.       Спустя час я снова засыпаю в его объятьях. Этой ночью мне больше ничего не снится.

***

      Без двадцати минут восемь я выхожу из автомобиля Тэхёна, оставившего меня прямо напротив небоскреба. Ещё несколько секунд смотрю ему вслед, прежде чем прохожу на площадь перед зданием. Захожу внутрь через парадный вход. Здороваюсь с охранниками, преодолеваю металлоискатели и на служебном лифте поднимаюсь на верхний этаж.       Мне необходимо пять минут для того, чтобы переодеться в униформу. Ровно в восемь часов утра двери ресторана открыты для посетителей. Я нахожусь на положенном месте, за стойкой администратора. Белая блузка застегнута на все пуговицы, ноги неприятно сжимают туфли на устойчивом каблуке, тугой хвост. Первые посетители уже проходят в помещение. Натягиваю приветливую улыбку. Молодая пара подходит к стойке. Высокий светловолосый мужчина приобнимет низенькую рыжеволосую женщину за плечи. Она не сводит с него глаз и сильнее прижимается к нему, обвив руками его торс. Он на ломаном английском вежливо произносит:       — Мистер и миссис Залевских, столик для двоих.       Я вбиваю фамилии в компьютер и отвечаю:       — У вас столик у окна, Марк проведет вас.       Взглядом подзываю своего помощника, Марка, называю ему номер столика и обслуживаю следующих клиентов. Это семья. Тучный высокий мужчина в сером деловом костюме, низкорослая стройная женщина в легком ситцевом платье и две очаровательные белокурые девочки, как две капли воды похожие друг на друга. Мужчина, не отрываясь от мобильного телефона, произносит:       — Столик на имя мистера Клиффорда.       Проделываю те же манипуляции и вновь отправляю помощницу проводить посетителей к их столику. Постепенно помещение ресторана заполняется клиентами. Мужчины в деловых костюмах, женщины в легких платьях и шляпках, семьи с детьми. Когда у меня появляется свободная минутка, я тяжело вздыхаю. Слышу приятный низкий бас справа от меня.       — Мисс Стенрод? Не ожидал Вас здесь сегодня увидеть.       Поворачиваюсь и вижу седовласого статного мужчину в легкой льняной рубашке и фланелевых брюках. Он легко улыбается мне.       — Доброе утро, мистер Коллинз. Мэри просила подменить её, она уехала к родителям. У них сегодня годовщина. Вы сегодня без внуков? — смотрю по сторонам, ища глазами мальчика и девочку чуть постарше. Мужчина опускает глаза и немного дергает ногой.       — Да, у Джима ангина, а Дейзи сегодня с матерью, — его голос полон огорчения. Он быстро меняет тему разговора. — Простите, Мэлл, но Вы плохо выглядите. Может, это не мое дело, но у Вас все хорошо?       Мои мешки под глазами от беспокойной ночи были заметны даже посетителям. Бледная кожа и покрасневшие глаза — это то, что я увидела сегодня утром в зеркале. Пытаюсь улыбнуться и нерешительно произношу:       — Все в порядке, мистер Коллинз. Просто плохо спала.       Мужчина кивает и уверенно соглашается со мной:       — Да, я тоже плохо сплю из-за жары.       Я неловко улыбаюсь ему. С обычным клиентом я бы так не разговаривала. Но мистер Коллинз постоянный клиент нашего ресторана: мужчина всегда сидит за одним и тем же столиком, в левом углу, возле окна. Он помнит имена каждого из работников, даже охранников. Вспоминаю о том, что я на рабочем месте, быстро спрашиваю:       — Вас проводить к вашему столику?       Он качает головой и, решительно перемещая трость, шагает вперед, прихрамывая на левую ногу:       — Спасибо, мисс Стенрод, я сам.       Я взглядом провожаю его, прежде чем снова приняться за работу. Передо мной стоит высокая женщина в красном обтягивающем платье, черной шляпе и солнцезащитных очках. Она что-то ищет в сумочке, бурча себе под нос. Я, стараясь быть вежливой, спрашиваю:       — Здравствуйте, могу я Вам чем-то помочь?       — Стол на имя Даррена Эрста, — она достает из сумки сигареты и подносит одну к губам. Я быстро, но также вежливо возражаю:       — Простите, мэм, у нас не курят.       Она снимает очки и бросает надменный взгляд на меня. В какой-то момент мне кажется, что она испепелит меня взглядом. От этого становится не по себе. Она медленно берет сигарету и кладет её назад в пачку. Я оглядываюсь по сторонам, но не замечаю своих помощников. Нерешительно предлагаю:       — Позвольте, я провожу Вас к вашему столику.       Она ехидно фыркает, но следует за мной на высоких каблуках. Я провожаю её до самого столика. Она медленно присаживается, пока я жестом подзываю одного из официантов.       — Не подскажите, который час? — женщина снимает шляпку, демонстрируя светлые волосы. Она не обращает на меня внимания, словно спрашивает у другого собеседника. Я бросаю взгляд на циферблат своих наручных часов:       — Восемь часов сорок четыре минуты, если быть точной.       Когда официант подходит к столику, я вежливо улыбаюсь ей:       — Персонал ресторана «Окна в мир» рад приветствовать Вас. Приятного времяпровождения.       Я собираюсь вернуться на рабочее место, когда она жестом останавливает меня.       — Вы не знаете, какова высота этой башни?       Посетители достаточно часто спрашивают меня об этом и я, на автомате, отвечаю:       — Высота северной башни — 417 метров, без учета антенны, установленной на крыше. Мы с Вами находимся на 107 этаже.       — Всегда до одури боялась высоты, — взволнованно перебивает меня женщина. Её пальцы нервно постукивают по столешнице. Такая реакция посетителей бывает часто. Я, стараясь придать голосу успокаивающий тон, продолжаю:       — Не волнуйтесь, конструкция здания достаточно надежна. Вашей безопасности ничего не угрожает.       Я мило улыбаюсь и уже решаю вернуться к работе, как в окне напротив замечаю точку, стремительно приближающуюся к нам. Отсюда она напоминает птицу. Пока еще очень маленькую. Спустя секунду я понимаю, что это слишком большая птица. Огромная птица, летящая слишком низко для нее. Слишком быстро для обычной птицы. Самолет. Целенаправленно приближающийся к зданию. Зданию, в котором находится огромное количество людей. Гул от его приближения охватывает все помещение. Я не успеваю соизмерить масштаб настоящего самолета вблизи, все происходит слишком быстро. Удар. Звуки разбитого стекла, мощный толчок и яркий шар пламени поднимается над зданием. Я вижу шокированные глаза мистера Коллинза и падаю на пол от силы ударной волны.

***

pov Тэхён

      Громкий мужской смех раскатами доносится из комнаты отдыха. Я ладонью глажу шерсть серебристой лайки, Маршала, мирно сопящего возле двери. Он поднимает голову, быстро подхватывается и приветливо виляет хвостом. Я роюсь в большой спортивной сумке, ища бумажный пакет с едой. Пес носится вокруг меня в явном предвкушении вкуснятины. Я беру из пакета один сэндвич с арахисовым маслом, приседаю напротив него и заговорщически шепчу:       — Только не говори об этом Мэлл! Хорошо, дружище?       Собака, будто понимая, о чем я говорю, встает на задние лапы и кладет их мне на плечи, отчего я падаю на пол, громко смеясь. Он зубами аккуратно выхватывает из моих рук сэндвич и направляется к своей миске, пока я сижу на полу, наблюдая.       — О, а вот и Ким! — высокий смуглый мужчина, Эд, выходит из комнаты отдыха и протягивает мне руку для приветствия, тем самым помогая встать. — Ты сегодня рано.       — Подвозил Мэлл, — я легко пожимаю плечами и улыбаюсь от одной только мысли о ней.       — Мэлл, — Эд задумчиво протягивает её имя и лукаво мне улыбается. — У вас всё так серьёзно?       Коллега скептически рассматривает меня, когда мы входим в комнату, полную мужчин. Кто-то из них уже в форме пожарного департамента. Я ловлю на себе приветливые взгляды. Реплику Эда подхватывает Юнги, мой лучший друг:       — Когда ты нас познакомишь? Нам всем интересно знать, что это за красотка так очаровала тебя, что ты даже на работу приходишь вовремя?       — Она определённо горяча, если ей удалось захомутать нашего Тэхёна, — к разговору подключился Том, низкорослый паренек лет двадцати пяти. Вновь стены комнаты сотрясаются от хохота. Я опускаю взгляд и уверенно отвечаю:       — Она самая лучшая, — одобрительное улюлюканье и смех доносится отовсюду. Эд шуточно боксирует и подпрыгивает на месте, заставляя меня отбиваться. Юнги притягивает за шею мою голову к себе и кулаком и ерошит мои волосы. Сквозь смех, отбиваясь от него, я кричу:       — Да пошли вы, парни!       По всей комнате разражается серена. На секунду все замешкались. Я бросаю сумку в сторону своего шкафчика и бегу переодеваться в защитный костюм. Очередной вызов, ничего особенного. Я настораживаюсь только когда слышу монотонный голос диспетчера: «Тревога для всех подразделений». Я пытаюсь вспомнить, не запамятовал ли я о каких-нибудь учениях. Быстро спускаюсь вниз, к машине, где меня уже ждут три моих напарника. Сразу за мной бежит ошарашенный Юнги:       — Что-то не так, брат, — он привычно хмурится и выглядит озадаченным. — Созывают все подразделения. Судя по всему, сегодня будет много работы.       Мы запрыгиваем в машину. Уже внутри проверяем наличие снаряжения. Пожарная машина несется по улицам Нью-Йорка на высокой скорости. Мы не получаем никаких указаний от нашего командира, мистера Тернера. На все наши вопросы он не отвечает, уставившись в одну точку. Мы едем около пятнадцати минут. Я понимаю, что это слишком мало и отчего-то начинаю нервничать. Когда машина резко останавливается, он задерживает нас внутри и просто тихо произносит:       Мы должны спасти как можно больше людей. Да поможет нам Бог.       Дверь открывается и…       Первое, что я слышу — это звуки подъезжающих пожарных машин, полиции и скорой помощи, многочисленные крики, возгласы, плач. Что-то очень тяжелое, металлическое постоянно падает на землю, издавая при этом жуткий грохот.       Первое, что я вижу — это Liberty Street. Повсюду бегут люди: гражданские — в одну сторону, служба спасения — в другую. Полицейские, регулирующие движение. Суетящиеся медики.       Первое, что я чувствую — запах дыма и керосина. А ещё, едва уловимый запах страха и смерти.       Liberty Street. Сердце предательски ёкает. Мои руки начинают потеть и трястись. Сегодня утром я уже был здесь. Я подвозил сюда свою любимую женщину. Я чувствую, как что-то во мне обрывается. Хочется кричать раньше времени. Забиться в какой-нибудь угол и не дышать.       Я пытаюсь выйти из оцепенения и выпрыгиваю из машины вслед за напарниками. Моя интуиция шепчет мне не оглядываться на здания Всемирного торгового центра. То, что я вижу, застает меня врасплох. Меня, опытного офицера службы спасения, повидавшего на своем веку многое. Все происходит словно в каком-то ужасном кошмаре, будто в замедленной съемке. Я слышу, как Юнги громко и изумленно спрашивает самого себя:       — Какого хрена здесь происходит?       Звон в ушах, и я уже ничего не понимаю. Я лишь осознаю, что громко кричу: «Нет!». Я закрываю глаза и чувствую на себе руки, крепко держащие меня и не позволяющие сдвинуться с места. Слезы скатываются по моим щекам вопреки моему желанию.

***

      Наш батальон прибыл на место происшествия спустя двадцать три минуты после столкновения первого самолета с северной башней WTC. За шесть минут до этого еще один самолет врезался в южную башню. Мы оказываемся возле других пожарных. Они докладывают обстановку:       — Самолет врезался в северную башню приблизительно между девяностым и сотым этажами, практически под прямым углом. В южную — примерно между семидесятым и восемьдесят пятым. Нам сообщили, что лестница в северной башне перекрыта обломками. Потушить пожар не предоставляется возможным. Люди с верхних этажей не могут выбраться.       В эту минуту мое сердце остановилось. Мэлл. Она находится на самом верху. На сто седьмом, гребанном этаже. Я стараюсь не впадать в панику и быстро спрашиваю:       — Вертолеты. Можем ли мы их использовать?       Мужчина, который докладывал нам о ситуации, обреченно качает головой, опускает глаза и молчит. Я угрожающе приближаюсь к нему. Сейчас дорога каждая секунда. Я взрываюсь от гнева и еще раз спрашиваю, на этот раз гораздо громче:       — Что с вертолетами?       — Температура на крыше слишком высока, — я понимаю, что дальше я не услышу ничего успокаивающего. Я замахиваюсь, чтобы ударить его, но Юнги, стоящий неподалеку, оттягивает меня, прежде чем я могу это сделать. Словно желая меня добить, пожарный продолжает: — Вертолеты не смогут совершить посадку. Перехватить людей в воздухе мы не можем из-за дыма.       Я еще несколько секунд, сжав зубы, смотрю на него. Я мечтаю о том, чтобы он подох только от одного моего взгляда, будто это его вина. Вырвавшись из крепкой хватки друга, я решительно направляюсь в сторону северной башни. Слышу, как меня окликает командир, но больше не собираюсь кому-либо подчиняться.       Я попытаюсь спасти её. Спасти свою Мэлл. Я молю Бога, но больше не уповаю на него. Мое тело переходит на бег, когда я оказываюсь возле главного входа в башню. На секунду останавливаюсь и смотрю наверх. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы разглядеть башню полностью, от её высоты у меня кружится голова. В эту самую секунду я вижу стремительно падающий объект. Шок охватывает меня, когда я понимаю, что это человек.       Все происходит буквально за пять секунд, не больше. До ушей доносится крик. Сначала он звучит словно эхо, но с каждой долей секунды становится все громче. Тело человека все ближе к земле. В последний момент я отворачиваюсь и слышу громкий, ужасающий мой слух шлепок. Ноги подкашиваются от увиденного, разум перестает функционировать. Я догадываюсь о том, что, скорее всего, этот человек скинулся с самых верхних этажей. Тех самых, отрезанных от всего остального мира, к которым не могут добраться спасатели.       Я представляю отчаявшееся лицо Мэлл. В голове, словно мозаика, выстраивается ужасающая картина. Задыхающаяся Мэлл возле окна. Её русые волосы растрепаны, голубые глаза наполнены слезами. Она часто кашляет, захлебываясь в клубах дыма и слезах. Её руки держатся за каркас окна, когда она оглядывается назад, в помещение. Оно наверняка переполнено ядовитым дымом от пожара.       Она так ненавидела запах дыма. Мэлл, как всегда, зажмуривается и делает шаг вперед. Мои мышцы напрягаются, не позволяя мне рухнуть вместе с ней. Я старательно трясу головой, чтобы выбросить все эти мысли и сосредоточится, быть хладнокровным. Я должен дойти как можно выше, от меня зависят чьи-то жизни. Я смотрю на пробегающих мимо людей, окровавленных, испуганных, и мне становится жутко.              Выхожу из оцепенения и оглядываюсь назад. Прямо позади меня я вижу Юнги. На его плечах уже висит кислородный баллон. Во второй руке он несет еще один. Когда он приближается, то протягивает его мне:       — Мы постараемся подняться как можно выше. Поступила информация, что на нижних тридцати этажах уже никого не осталось, но люди могут быть ближе к зоне столкновения.       Я принимаю у него баллон и быстро одеваю его на плечи. Громко спрашиваю:       — Есть план, как пробраться на верхние этажи?       Мы оба переходим на легкий бег, направляясь к одной из лестниц. Он качает головой. Я опережаю его на лестнице. Внутри меня постепенно закипает отчаяние, злость и даже ненависть ко всему этому. Хочется врезать всем, кто виновен в том, что сейчас моя Мэлл там, наверху. Её вообще не должно было быть там! Сегодня даже не её смена.       В порыве гнева я быстро добегаю до десятого этажа, на это уходит всего сорок секунд. Я бегу по правой стороне лестницы, а эвакуирующиеся люди — по левой. Мин догоняет меня лишь на пятнадцатом этаже, когда запас моего кислорода в легких немного сокращается. Он с силой припечатывает меня к стене:       — Слушай сюда, Тэ. Ты не спасешь её, и ты сам это прекрасно понимаешь, — я опускаю глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы. Он замечает это и с силой трясет меня за плечи. — Но ты можешь спасти десяток других людей. Твою мать, я понимаю, это больно. Но ради всего святого, ради Мэлл, остынь и принимайся за работу. Ей бы не понравилось, что ты рыдаешь, вместо того чтобы спасать людей. Даю тебе двадцать секунд, чтобы ты взял себя в руки.       Я поднимаю на него глаза, полные слез. Моя челюсть сжата, тело напряжено. Он отпускает мои плечи и продолжает подниматься выше. Как только он скрывается из виду, я закрываю глаза и представляю лицо Мэлл. Её брови нахмурены, губы сжаты в тонкую полоску. В голубых глазах читается страх, в их уголках накапливаются слезы. Но главное, что я вижу в них — это осуждение. Я знаю, что ей бы не понравилось мое поведение.       Картинка сменяется другой. Она прижимается ко мне, пытаясь найти защиту и тихонько плачет. Я безрезультатно пытаюсь её успокоить. Она отстраняется от меня и смотрит прямо в глаза. В голове звучит её голос:       «Пообещай мне, что с тобой всё будет хорошо».       Я отвожу взгляд и немного напрягаюсь. Каждый день я сталкиваюсь с разными рода опасностями. В нашем деле не редок смертельный исход. Я привык к этому, я знал, на что иду. Но я не могу обещать ей этого, а потом не сдержать обещание. Её голос становится настойчивее:       «Пообещай мне, Тэхён. Что бы ни случилось, с тобой все будет хорошо».       Она готова расплакаться еще больше, я не могу ей этого позволить и, с тяжелым сердцем, я отвечаю:       «Обещаю».       Я готов поклясться, что слышу её голос сейчас:       «Я люблю тебя, Тэхён. Очень люблю».       Вслух произношу:       — Я люблю тебя, Мэлл. Я сдержу обещание.       Срываюсь с места и, перескакивая через ступеньки, бегу наверх. Догоняю Юнги на двадцать пятом этаже. Людей в пролетах становится все меньше, зато все больше пожарных. Они все обуглены, каждый из них помогает спускаться ослабевшим от дыма людям. Степени их ранений гораздо серьезнее, чем у тех, кто был ближе к низу.       Коллеги сообщают нам, что в районе сорок восьмого этажа еще есть несколько человек, они ранены, но продолжают самостоятельный спуск. Мы достигаем сорок шестого этажа. Здесь мы встречаем группу людей из четырех человек. Один мужчина опирается на плечо другого. Я визуально осматриваю его. Он весь в черной саже, белая рубашка в багровых пятнах, сквозь которые видны ожоги, левая нога сильно повреждена. У мужчины, который несет его на своих плечах, на вид нет никаких серьезных повреждений.       Прямо за ними спускаются молодой парень лет двадцати и девушка примерно такого же возраста. У неё сильно повреждена левая рука, из разорванной белой рубашки сочится кровь. На правой ноге огромный ожог, из-за него она полностью опирается рукой о парня. У того сочится кровь из головы, выше правого уха, он придерживает в этом месте кусок рубашки.       Я выясняю, что они спускаются с восемьдесят седьмого этажа, от удара самолета на их этаж рухнул потолок. От них мы узнаем, что выше этажами есть еще люди. Я оглядываюсь на Юнги. Он несколько секунд смотрит на меня, ничего не говоря. Затем он перехватывает у другого мужчины раненного и начинает спускаться вниз. Я наблюдаю за ним две три секунды, беру на руки девушку и спускаюсь за ним. Я думаю о Мэлл. Я спускаюсь сейчас вниз, когда мог бы подняться выше и попробовать что-нибудь сделать.

«Прости меня».

      Мы спускаемся достаточно медленно. На сорок первом этаже мы встречаем своих напарников из батальона. Командир Тернер бросает на меня гневный взгляд, но продолжает идти наверх. Они направляются выше в поисках выживших с охваченных пожаром этажей.       На тридцать пятом этаже мы останавливаемся для короткого отдыха. Внезапно пол и стены начинают качаться, как при землетрясении. Это продолжается около десяти секунд. Громкий звук падающего метала доносится до моих ушей. Все это время гудевшие разными голосами радио у Юнги, громко сообщает:       — Башня обрушилась.       Мы вновь переглядываемся. Мин недоуменно хмурит брови и подносит рацию к губам, нажимая на кнопку:       — Какая башня? Антенна? — переспрашивает он, имея в виду антенну на северной башне. Сквозь помехи послышалось:       — Южная башня, целиком.       Ответ произвел на всех присутствующих ошеломляющий эффект. Девушка на моих руках встревоженно вскрикнула. Мужчины непонимающе переглядывались между собой. И лишь я и Юнги понимаем, что это означает.       Северная башня обречена.       Счет идет не на минуты, а на секунды. Если мы не поторопимся, то останемся внутри навсегда. Мы заметно ускоряемся. В моей голове проносится мысль о нашей бригаде, которая уже наверняка забралась достаточно высоко. Спустя пятнадцать минут мы на тринадцатом этаже. Силы постепенно исчезают. Мои руки дрожат.       Я предлагаю девушке попытаться идти самой, опираясь на меня и молодого парня. Она соглашается. Еще пятнадцать минут. Нам остается четыре этажа до фойе. Не в силах больше спускаться мы все останавливаемся немного отдохнуть. В этот самый момент с верхних этажей слышится гул, здание сотрясается. Постепенно гул перерастает в шум, треск стекла. Я смотрю вверх.       Создается впечатление, что на меня падает небо. Но я знаю, ты где-то чуть выше меня и сейчас мы будем вместе. Я опрокидываю девушку и парня на пол и закрываю их своим телом. Я улыбаюсь прежде, чем закрываю глаза.

***

      «Я открываю глаза и понимаю, что это не то, что я ожидал увидеть. Никаких ворот рая, ангелов, а главное — рядом нет тебя.       Вокруг больничные стены, непонятные мне медицинские приборы, издающие неприятные звуки. Все тело болезненно ноет, голова раскалывается. Но физическая боль — ничто, по сравнению с тем, что творится у меня внутри.       Я знаю, что тебе не понравились бы мои мысли в тот день, но я ничего не мог с собой поделать. Показались врачи с абсолютным шоком и восторгом в глазах. Все, что я мог сделать, так это открыть и закрыть глаза. Медики что-то говорили о том, что я — счастливчик. Я же так не считал.       Клянусь, если бы мне хватило сил сказать что-нибудь, я бы попросил убить меня. Вколоть какой-нибудь яд, перерезать жизненно важную артерию во время операции или просто не зашивать мне раны, позволяя истекать кровью. Неважно как. Лишь бы перестать ощущать эту тупую, невыносимую боль. Агония внутри меня была невозможна для локализации, не поддавалась тушению никаким водонапорным шлангам. Я пытался выплюнуть весь кислород из своих легких.       Это было 13 сентября 2001 года. Страшнее этого дня было только 11 сентября.       Только спустя несколько дней я узнал, как оказался тут: что спасло мое тело и погубило душу. Когда северная башня начала складываться как карточный домик, армированное потолочное покрытие как зонтом накрыло меня, Юнги и четырех человек, создав над нами козырек. Для них — это чудо. Для меня — злой рок.       Благодаря уцелевшей рации, которая издавала слабые радиосигналы, нас нашли на следующий день. Все это время, как утверждает Юнги, я был единственным человеком без сознания среди нас. Быть может, я был рядом с тобой? Меня согревает мысль о том, что я был рядом в тот момент, когда ты переродилась в ангела. Как жаль, что я этого не помню, ты наверняка выглядела великолепно, как и всегда. Надеюсь, что я извинился перед тобой за то, что не спас тебя, за то, что не дошел. А если нет, то я извиняюсь сейчас. Прости меня.       Ни один жизненно важный орган не был задет. Всего-то сломанная нога, пару ребер и сотрясение мозга. «Чуть-чуть подлатать, и ты как новенький». Но я не согласен с этим утверждением. Самый жизненно важный орган разбит на мельчайшие осколки. Его нельзя «подлатать». Самый жизненно важный орган развеян, словно пепел, среди обломков здания. Там, где ты.       Спустя месяц меня выписали из больницы. Всего в гипсе. Там, где не было бинтов, были затягивающиеся раны. Как жаль, что главную рану не сможет залатать ни один хирург. Хотя мне это и не надо. Уже тогда я понял: душевная боль напоминает мне о том, что все, что было между нами — это не сон, не кем-то выдуманная легенда на основе сказок.       Мне некуда было идти. Возвращаться в нашу квартиру в Бруклине не было смысла. Само воспоминание об этом маленьком помещении, больше напоминающем подсобное, наводило на мысль о тебе. Я остановился у Юнги. Это, конечно, не отель класса люкс, но для двух холостяков вполне прилично. Мин даже готовит по воскресеньям!       Назад на службу меня брать не хотели. Они уважали меня за какой-то, только им известный, подвиг, но принимать назад не собирались. Они лишь развели руками, сказав, что ничего не могут с этим поделать. И знаешь, сейчас, оглядываясь назад, я их понимаю. Зачем спецслужбам груда поломанных костей, даже души в которой не осталось?       Хочу признаться тебе. Я не чувствую физической боли с того самого момента, как открыл глаза в больнице. Душевная боль заглушила её, напрочь отключив все нервные окончания. Лишь однажды мне было больно. Так же больно физически, как и душевно. Спустя полгода после трагедии мне принесли запись. Это запись телефонного разговора. Её содержание я знаю наизусть, но все равно слушаю. Слушаю, чтобы не забыть, как звучит твой голос.

» — Служба спасения 911, слушаю Вас. — Здравствуйте. Я не буду задерживать Вас надолго, я понимаю, что сейчас много подобных звонков, — слышны тихие всхлипы. — Где Вы находитесь? — Я нахожусь на 107 этаже Северной башни Всемирного торгового центра, — тяжелый вдох. — Есть ли у вас возможность выйти на крышу? — голос оператора дрожит. — Нет. Дверь заблокирована. Вы не волнуйтесь за нас, — несколько секунд тишины и всхлипов. - Не могли бы Вы оказать мне услугу? — Да, конечно. — Меня зовут Мэлл. Мэлл Стенрод».

      На этом моменте я всегда останавливаю запись. Я больше не могу слушать твои тихие всхлипы. Мою душу раздирает на мелкие части. Я слышу, как вместе с тобой плачет и оператор. Она не может сказать, что все кончено. Она должна помочь, но вместо этого тихо плачет вместе с тобой. И я плачу вместе с вами. Я больше не стыжусь слез. Только спустя какое-то время, когда я собираюсь с духом, вновь включаю запись. Ты тихо продолжаешь, периодически кашляя и усмиряя собственные слезы:

» — Передайте, пожалуйста, Тэхёну, что, — тихие всхлипы. - Тэ, я люблю тебя. Всем сердцем. Я не говорила об этом часто… У нас просто не было достаточно времени, — громкие рыдания с двух концов провода. — Помнишь, ты мне обещал, что с тобой все будет хорошо? Соблюдай данное мне обещание. Я хочу, чтобы ты жил дальше. Со мной все будет хорошо. Я люблю тебя, слышишь?

Несколько секунд тишины.

- Птицы все-таки падают. Я сегодня много раз видела».

      На этом запись заканчивается. Но этого достаточно, чтобы убить меня в истерических конвульсиях. Заставить биться головой об пол. Неделю пить, не просыхая, пытаясь забыть твой голос. Орать на всю квартиру слова о любви. Я бы сделал все, только бы оказаться там вместо тебя. Тебя вообще не должно было быть там! Ты просто взяла и вот так легко спасла чужую жизнь ценой своей. Ты бы сейчас сказала, что это просто случайность. Роковая случайность, изменившая нашу жизнь до основания.       Каждый день, вот уже десять лет, я живу. Ем, пью, сплю. Знаешь, что самое противное во всем этом? То, что солнце до сих пор светит. Земля кружится вокруг своей оси, не останавливаясь ни на секунду. Люди все так же улыбаются. Жизнь продолжается.       Черт возьми, как же я ненавижу все это! Но я пытаюсь выполнить данное мной обещание. Я не иду вслед за тобой только потому, что обещал. Я так много хотел тебе сказать, но не успел. Да что там, я всего-то три раза признался тебе в своей любви.       Слезы застилают плотной пеленой глаза, а я все так же не двигаюсь. Шрамы на моем лице привлекают внимание прохожих, но мне нет до них дела. Они не знают, что самый огромный шрам гораздо глубже, он внутри меня. Это даже не шрам, это все еще открытая рана. Открытая, кровоточащая рана, которая даже не планирует затягиваться даже спустя десять лет.       Я стою на пирсе и наблюдаю за умирающим солнцем. Бруклинский мост и южный Манхеттен озарен его лучами. Чайки кружат над Ист-Ривер. Сегодня ровно десять лет, как вдалеке я уже не вижу Башен-близнецов. Лишь два огромных луча света.       Чайки падают с высоты 417 метров и касаются крыльями воды примерно за четыре секунды. Человек падает всего за восемь. Восемь секунд расправив крылья — и ты вновь на земле, а не в огромной раскаленной ловушке под куполом неба. Эта мысль не дает мне покоя.       Всего девять секунд, и ты стала свободной. Жаль, что падали мы по отдельности. Когда-нибудь я буду падать, надеюсь, также быстро. А потом мы вновь улыбнемся друг другу. Я буду ждать этого дня столько, сколько понадобится. Неважно сколько лет пройдет. Главное то, что в итоге мы оба будем свободны.       Письмо получилось сумбурным и сентиментальным. Прости меня за это. Прости за то, что не смог тебя уберечь.

С любовью, твой любящий Ким Тэхён.

11 сентября 2011 года».

***

Раз.

Я наконец могу наполнить легкие кислородом.

Два.

Ветер приятно остужает разгорячённую до предела кожу.

Три.

Мое тело абсолютно расслабленно. Я будто в невесомости.

Четыре.

Раскрываю руки словно крылья.

Пять.

Делаю ещё один глубокий вдох, наслаждаясь свежим воздухом.

Шесть.

Смотрю вниз и понимаю, что чувствуют чайки. От вида на землю захватывает дух.

Семь.

Все внутри меня улыбается. Мне вовсе не страшно.

Восемь.

Закрываю глаза и вижу твое лицо.

Девять.

***

«Ресторан «Окна Мира» был разрушен в ходе террористического акта 11 сентября 2001 года. Во время атаки на Мировой Торговый Центр в ресторане как раз проходил традиционный завтрак и Технологический Финансовый Конгресс. Никому из находившихся в ресторане не удалось выжить в результате столкновения Северной Башни с Рейсом № 11 Американских Авиалиний и последующего пожара. Считается, что «Падающий Мужчина» («The Falling Man»), знаменитая фотография мужчины в белом, падающего вниз головой 11 сентября, изображает одного из служащих «Окон Мира», но теперь его личность уже невозможно установить окончательно». «Жертвами терактов стали 2977 человек: 246 пассажиров и членов экипажей самолётов, 2606 человек — в Нью-Йорке, в зданиях ВТЦ и на земле, 125 — в здании Пентагона. Погибли граждане США и ещё 91 государства. Погибло 1366 человек, находившихся на верхних этажах северной башни ВТЦ, многие из которых погибли в момент столкновения самолёта с башней, а остальные — из-за пожара и обрушения здания. В южной башне на верхних этажах погибли, как минимум, 600 человек. Всего около 18 человек смогло покинуть зону попадания в южной башне и спастись. Погиб 341 пожарный и 2 парамедика Нью-Йоркского пожарного департамента, 60 полицейских, и 8 сотрудников «скорой помощи». В Нью-Йорке было опознано более 1600 тел, но остальных (около 1100 человек) опознать не удалось. Сообщалось, что на месте трагедии найдено «около 10 000 фрагментов костей и тканей, что не сопоставимо с количеством погибших». Фрагменты костей были найдены даже в 2006 году, когда подготавливали к сносу здание Deutsche Bank. Средний возраст погибших в Нью-Йорке был около 40 лет. По сообщению BBC, к апрелю 2013 года опознано 1634 человека из общего числа 2750 погибших при разрушении зданий ВТЦ, и процесс опознания продолжается с использованием метода анализа останков по ДНК. Также по данным официальных властей из окон верхних этажей обеих башен, охваченных пожаром и густым дымом, выбросилось как минимум 200 человек, предпочитая такую смерть смерти от огня. Их падение наблюдали многочисленные свидетели. Некоторые пытались выбраться на крыши башен, в надежде на эвакуацию вертолётами, но эвакуация не состоялась, поскольку двери на крышу были закрыты, а дым и жар пожаров сделали невозможным использование вертолётов. Из всех тех людей, которые находились в башнях в момент их обрушения, живыми были извлечены только 20 человек» — свободная энциклопедия «Википедия».